Генерал думал, что это его коллега что-то бормочет, поэтому удивился, когда тот спросил его:

— А что вы все время бормочете?

— Мне вспомнились чьи-то слова на той проклятой свадьбе… дождь и смерть найдешь где угодно…

Его собеседник удивленно присвистнул.

— Потом уже мой священник, он же еще и полковник, и переводчик, и любовник, и неизвестно кто еще, мне объяснил, что у этой старинной поговорки есть продолжение.

Тот снова присвистнул.

— Дождь и смерть найдешь где угодно, поищи что-нибудь другое, о человек… Прошу вас, не надо больше свистеть. Другими словами, это как бы, с одной стороны, осуждение, а с другой стороны, совет. А вот у меня, как и у вас, у нас нет ничего другого, что мы могли бы искать. Кто-то ищет нефть, хром, античные статуи. А мы, несчастные, одно только и знаем. Разве нет? Мы… «Стандард Смерть Кампэни», не правда ли? Ха, ха, ха.

Собеседник слушал его открыв рот.

— Все это чертовски запуталось, — проговорил он задумчиво. — Хром, нефтяная компания… Уже за полночь, — добавил он чуть погодя. — Похоже, они собираются закрывать.

— А давайте пойдем в мой номер? — предложил генерал. — Я просто счастлив, что нахожусь в вашем обществе, дорогой коллега.

— Взаимно, коллега.

Они поднимались по лестнице, спотыкаясь о ступеньки, в руке у каждого была бутылка.

— Нам нельзя шуметь, — сказал генерал. — Албанцы рано ложатся.

— Дайте мне ключ: мне кажется, у вас дрожат руки.

— Главное, не шуметь.

— А мне нравится шум, — сказал генерал-лейтенант. — Тишина нагоняет на меня ужас. Это была беззвучная война, словно немой фильм. Лучше бы уж грохотали пушки. Я выражаюсь, как персонаж пьесы?

— Тсс. Кто-то кашлянул.

— Дайте мне ключ. Какая-то беззвучная война. Просто мертвая война.

— Входите, прошу вас, — сказал генерал. — Садитесь. Очень рад.

— Я просто счастлив.

Они уселись за стол друг против друга и сочувственно переглянулись. Генерал наполнил рюмки.

— Мы две перелетные птицы, которые пьют коньяк, — сказал с чувством генерал-лейтенант.

Генерал кивнул. Потом они долго молчали.

— Мы разругались из-за мешка, — генерал нахмурился.

Он уставился на своего коллегу и, казалось, пытался что-то вспомнить.

— Я его столкнул в пропасть, — проговорил он таким тоном, словно делился тайной.

— Но вы сказали, что священник у себя в номере.

— Не священника, мешок.

— Ага, я понял. И это правильно.

— Он не хотел, чтобы я его сталкивал, — продолжал генерал, — а я не хотел брать мешок с собой, потому что он приносит несчастье.

— И это правильно. В конце концов, что за важность — какой-то мешок? — Генерал-лейтенант затянулся сигаретой.

— Но он никак не хотел с этим соглашаться.

— Поэтому вы его самого туда кинули.

— Не его, мешок.

— Ах да, простите!

Они снова замолчали. Жили-были легковушка и грузовик, вот ехали они однажды под дождем, подумал генерал.

— Жили-были легковушка и грузовик, вот ехали они однажды под дождем, — громко проговорил он вслух.

— Что это? — спросил генерал-лейтенант. — Вы занимаетесь вопросами транспорта?

— Нет, это еще одна сказка для моей внучки.

— Вот как? Вы собираете сказки?

— Естественно.

— Буду иметь в виду. Проблема сказок всегда меня занимала.

— Это очень серьезная проблема.

— Неразрешимая проблема.

— Совершенно сбивающая с толку, я бы сказал.

— И не говорите, — неожиданно резко сказал генерал-лейтенант.

Генерал удивленно посмотрел на него, но мысли его тут же перескочили на другое.

— Вы знаете эту песню, «Пролетел косяк гусей»? — спросил он. — Как-то ночью мне приснился странный сон. Будто по небу летит кладбище, клином, словно косяк птиц.

— Забавный сон.

— У меня четыре мертвых священника, — сказал генерал.

— А у меня — ни одного, — с сожалением произнес генерал-лейтенант.

— И проституток у тебя нет.

— И проституток.

— Не расстраивайся, может, еще найдешь.

— Может быть, — вздохнул генерал-лейтенант. — Чего только не находят в земле. — А где ванная?

— За занавеской.

Генерал долго сидел за столом в одиночестве. Наконец генерал-лейтенант вернулся.

— В одном ущелье мы нашли кости солдат вперемешку с ослиными, — поделился генерал-лейтенант. От выпитого он побледнел.

— Я собрал солдат, погибших по вашей вине, бездарные генералы, — сказал генерал.

— Не оскорбляйте их. Как бы то ни было, им пришлось нелегко.

— Нам было еще тяжелее.

— Возможно.

— Протокол вскрытия номер сто четыре, тип «Б», — произнес генерал.

Они помолчали.

— Ослиные кости совсем не похожи на человеческие. Любому сразу понятно.

— Естественно. Это очень просто. По-моему, у человека пятьсот семь костей.

— Это не так, коллега, — сказал генерал-лейтенант мрачно. — Это не так. У меня меньше.

— Не может быть.

— Может, — упорствовал тот, голос у него охрип. — У меня нескольких костей не хватает. Я калека.

— Ну что вы, — успокаивал его генерал. — Не надо так.

— Я калека, — повторил генерал-лейтенант. — Вы мне не верите, так я вам сейчас покажу.

Он попытался снять китель одной рукой, но генерал схватил его за плечи.

— Не нужно, коллега, не нужно. Я нисколько не сомневаюсь в ваших словах. Простите, пожалуйста, простите меня. Я очень виноват. Я ведь, в конце концов, полное ничтожество.

— Я должен доказать вам и всем тем, кто мне не верит. Сейчас прямо и докажу.

— Тсс, — сказал генерал. — Мне кажется, в дверь стучат.

Они замолчали, стук повторился.

— Кто может стучать в такое время?

— Я боюсь ночного стука, — сказал генерал-лейтенант. — Так стучали той ночью, когда мне срочно пришлось отправиться на фронт. Тук, тук, тук. Потом, когда я вернулся, я с трудом смог открыть дверь. Потому что я впервые открывал дверь одной рукой, — заговорщицким тоном добавил он.

Генерал, покачиваясь, пошел открывать дверь.

Это был портье с очередной телеграммой.

— У вас сегодня все так загадочно, коллега, — произнес генерал-лейтенант. — Все эти ночные телеграммы не к добру.

Сейчас там трезвонят белые телефоны, подумал генерал. Сейчас они звонят друг другу, алло, алло, алло, алло, а потом выбегают на улицу и несутся друг к другу как сумасшедшие.

Генерал попытался представить себе, как они собираются в доме полковника, как звонят друзьям в своем клубе; ему смутно, словно сквозь туман, виделось, как выходит на лестницу, сцепив на животе руки, старуха мать полковника, и как Бети вскакивает беспокойно с кровати, и как все перешептываются: негодяй, он так его и не нашел, негодяй.

Я не негодяй, Бети, подумал он.

— Они сегодня не спят, — произнес он вслух.

— А что им нужно? — спросил генерал-лейтенант.

— Мешок, — ответил генерал.

— Я вам советую отдать им мешок и положить конец этому беспорядку. Смирно!

Вот дерьмо, подумал генерал.

Он скомкал телеграмму и бросил ее на пол.

— Знаете что? — сказал он. — Я подозреваю, что мой священник — шпион.

— Очень может быть. Но руку на отсечение дать не могу.

Они долго молчали. Сквозь жалюзи забрезжила мутная белизна.

— Светает, — сказал генерал-лейтенант.

С балкона доносился мягкий шелест дождя.

— Я боюсь телеграмм, — произнес словно в забытьи генерал-лейтенант. — В них всегда скрывается что-то скверное, о чем нельзя говорить вслух. Я помню, на фронте один штабной офицер получил телеграмму от своего друга, который давно уже был убит.

— Страшные вещи вы рассказываете, коллега.

— Тсс, — перебил его генерал-лейтенант. — Послушай!

— Что?

— Прислушайся. Ничего не слышите?

Генерал прислушался.

— Дождь, — сказал он.

— Нет, это не дождь.

Вдали, где-то совсем далеко, слышен был глухой шум. Затем резкие, отрывистые голоса и снова шум дождя.

— Что это?

— Выйдем на балкон, — предложил генерал и поднялся.

Когда они вышли, влажный ночной ветер хлестнул их по лицам; далекий шум стал слышен более отчетливо.

Моросил мелкий мягкий дождь. Бульвар казался бледным от холодных неоновых огней. Парк, напротив, чернел перед отелем, огромный и пугающий.

— Там, — прошептал генерал-лейтенант, — гляди.

Генерал посмотрел в ту сторону, куда показывала рука, и вздрогнул. Вдали, около университета, они увидели на бульваре большие темные прямоугольники, двигавшиеся в их сторону.

Теперь отчетливо был слышен тяжелый топот шагов, отрывистые короткие команды резко звучали в ночном мраке.

Оба генерала стояли облокотившись на перила и повернувшись в ту сторону. Когда массивные квадраты подошли к мосту, генералы могли уже разглядеть холодный блеск мокрых касок и штыков, ряды солдат и обнаженные сабли офицеров. Тяжелая поступь, казалось, сотрясала землю, и в короткие промежутки тишины слышны были команды офицеров.

Черные квадраты все приближались. Весь бульвар уже потемнел от них, а отражения фонарей в касках загадочно дрожали, создавая изображение таинственного искаженного мира.

— Целая армия, — сказал генерал-лейтенант. — Что это?

— Их армия, — ответил генерал. — Похоже, репетируют перед военным парадом.

Вдалеке послышался глухой рокот моторов.

— Танки, — сказал генерал.

Танки показались вдали у моста, большие и черные, с жерлами стволов, устремленных во тьму.

И вот уже весь бульвар заполнился войсками и железом, все двигалось в сторону площади Скандербега, повинуясь командам офицеров. Команды были короткие, словно хрип, вырывающийся из перерезанного горла.

Когда последний квадрат скрылся за зданиями министерств и бульвар остался лежать в неоновом свете, молчаливый и бледный, словно от бессонницы, они вернулись в комнату.

— Целая армия, — сказал генерал-лейтенант.

— Я замерз.

— Мы промокли, просто насквозь.

— Выпейте, генерал, иначе простудитесь.

Теперь они оба немного протрезвели.

Генерал поднял голову.

— Глядя на них, я вспомнил о своей армии и представил, как могли бы пройти парадным маршем мои солдаты, одетые в голубые мешки с черными лентами.

— А у меня все гораздо хуже, — сказал генерал-лейтенант. — У меня никакого порядка, просто неорганизованная толпа. В моей армии никто никому не подчиняется.

Когда прибудешь в это гиблое место, подумал генерал. Им овладел глухой, непонятно откуда появившийся страх.

— Когда прибудешь в это гиблое место, — произнес он вслух.

— Что? — переспросил генерал-лейтенант.

Генерал схватился руками за голову, это был совершенно нехарактерный для него жест. Это было какое-то чужое движение, даже больше, чем чужое, — пришедшее из древнего мира и принадлежавшее женщинам.

Нет уж, сказал он себе. Он терпеть не мог этих женских причитаний, когда слова тянулись одно за другим, прерываемые только чем-то, напоминающим заунывную музыку смерти.

Когда прибудешь в эту… страну… найди моего мальчика… сына.

Перед его мысленным взором смутные призраки — графиня Z. и старуха Ница — передавали что-то одна другой. Отдай мне сына, женщина… Забирай, графинюшка, забирай…

И между ними стоял он — совершенно одинокий.

— А знаете, почему я поругался со священником? — спросил он, вздохнув так тяжело, словно поднимался из глубокого колодца.

— Нет, — ответил генерал-лейтенант.

— Из-за скелета. У нас не хватает одного скелета ростом метр восемьдесят два.

— Велика беда, — хмыкнул генерал-лейтенант. Затем он поднял голову, и глаза его блеснули.

— Метр восемьдесят два? А хотите, я вам продам как раз такой?

— Нет, — сказал генерал.

— Почему нет? У меня их навалом. Уступлю по дружбе за сотню долларов.

— Нет.

— Вы же сами сказали, что вам нужен скелет метр восемьдесят два? У меня таких полно. Есть даже метр девяносто два, если желаете. Даже два метра. Даже два метра десять. Наши солдаты были более рослыми, чем ваши. Хочешь?

— Нет, — сказал генерал. — Не хочу.

Генерал-лейтенант пожал плечами.

— Воля ваша, — сказал он. — Мое дело предложить.

Генерал встал и с трудом дошел до чемодана. Он открыл его и вытряхнул содержимое на пол. Списки, карты, протоколы и записи перемешались с полотенцами и рубашками. Он схватил кипу списков и нетвердой походкой вышел из комнаты.

— Куда это он? — пробормотал генерал-лейтенант.

Генерал прошел несколько шагов по пустому коридору и остановился перед какой-то дверью.

Священник ночует тут, подумал он.

— Святой отец, — тихо позвал он, наклонившись к замочной скважине. — Святой отец, вы меня слышите? Это я. Хочу помириться с вами. Зря мы поругались из-за полковника. К чему нам ссориться из-за какого-то мешка? Мы можем уладить это дело, святой отец. Создадим полковника заново. Согласен? Соглашайся! Это нам обоим на руку. Ты скажешь, какая же ты легкая, Бети. Хорошо. Скажи! Это твое личное дело. Тебе не хватает скелета! Вот он. Я принес списки, священник, ты меня слышишь? Вот он здесь у меня. У нас полно солдат ростом метр восемьдесят два. Вставайте, и выберем кого-нибудь! Вот есть из второй роты пулеметчиков. Вот еще один, танкист. Я и еще одного нашел. Вставайте, просмотрим все списки! Вот еще один. У него не хватает двух передних зубов. Но это ерунда, мы можем сделать их у дантиста. Вот и еще нашел. И еще двоих. Вы меня слышите? И все метр восемьдесят два. Я не вру, священник. Метр восемьдесят два. Метр восемьдесят два. Что? А, подожди… мне кажется, что я и сам метр восемьдесят два…

Генерал долго еще бормотал, наклонившись к замочной скважине. И вдруг дверь с грохотом распахнулась. Толстая женщина в халате глядела на него с возмущением.

— Как вам не стыдно! Хоть бы с возрастом моим посчитались…

Генерал выпучил глаза. Дверь захлопнулась прямо у него перед носом, и он какое-то время стоял неподвижно. Потом наклонился и с трудом попытался собрать списки, рассыпавшиеся, пока он говорил.

На рассвете, когда принесли последнюю телеграмму, они все еще пили. Генерал вскрыл телеграмму, но не смог разобрать ни одной буквы. Он подержал ее в руке, то тараща глаза, то морща лоб, но все равно ничего в ней не понял. Телеграмма была похожа на полоску тумана, вырезанную из бледного неба и не имеющую никакого смысла. Он скомкал ее и, покачиваясь, подошел к окну.

— Не о-поз-нан, — воскликнул он и выбросил телеграмму на улицу.

Телеграмма падала вниз, покачиваясь в холодном полумраке.