Была половина девятого, когда закончился банкет. Генерал подождал, пока все приглашенные разойдутся, и, оставшись наедине со священником, выпил одну за другой две рюмки коньяку.

Ну вот, и это позади, подумал он с облегчением, выходя на улицу. Банкет прошел довольно холодно, но, как бы то ни было, все уже позади.

Он поблагодарил албанские власти от имени своего народа, от лица тысяч матерей за всю помощь, оказанную во время поисков, а депутат-албанец, встречавший их в первый прилет в аэропорту, сказал в ответной речи, что они лишь выполняли свой долг перед другим народом, с которым хотели бы жить в мире. Затем они чокнулись, и в легком хрустальном звоне бокалов послышался отзвук далекой артиллерийской канонады. Эти глухие раскаты ничем нельзя заглушить, подумал генерал, и все, кто там был, слышали их, но никто не хотел в этом признаться.

Он брел теперь сквозь плотную толпу, затопившую улицы, и со всех сторон до него доносилась чужая речь и шум большого города.

На площади Скандербега шел концерт.

Он протиснулся сквозь толпу и привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Сзади два прожектора освещали спины людей, а где-то дальше гудел мотор. Похоже, снимали фильм.

Генерал смотрел на танцующих на сцене артистов, но мысли его были далеко.

Глухие раскаты слышны были там, повторил он про себя, в хрустальном звоне прозрачных бокалов, и не только гул артиллерийских орудий, но и треск пулеметов, и скрежет штыков и позвякивание солдатских котелков поздно вечером, в час, когда раздают ужин. Все было там, и все услышали и осознали, и нельзя было этого избежать.

Он почувствовал резь в глазах от слепящего света прожекторов. Теперь тысячи голов, освещенные сзади ярким светом, отбрасывали тени, вызывавшие у генерала смутное беспокойство. Генерал почувствовал нервный озноб и стал пробиваться сквозь плотную толпу. Лучи прожекторов метались в разные стороны, вспыхивая то тут, то там ослепительным светом. Головы людей поворачивались с беспокойством, отбрасывая длинные конические тени, словно приклеенные к черепам.

Генерал выбрался наконец из толпы и направился к отелю.

Ему вспомнилось, как они сидели за столом, друг против друга, представители двух народов и двух государств, и между ними не было ничего, кроме нескольких бутылок и блюд с фруктами.

И это все, что нас разделяет? — спросил он себя, когда они подняли бокалы в первый раз. Только эти бутылки с красивыми этикетками и эти фрукты, собранные в прибрежных садах и виноградниках? Ему вспомнились равнины, окутанные вечерним туманом, лунный свет над ними и слышавшийся где-то вдали лай собак; и одинокие костры пастухов, которые можно было принять за мерцающие звезды. Вдали — собачий лай. И где-то еще дальше — мерцание костра.

— Вам телеграмма, — сказал портье, протягивая ему ключ от комнаты.

— Благодарю!

Он вдруг обратил внимание, что в последние два дня он очень часто говорил «благодарю».

К желтой бумаге был приклеен красный ярлычок, обозначавший, что телеграмма срочная.

Он равнодушно вскрыл ее и прочитал: «Узнали об окончании благородной миссии, пожалуйста, сообщите о полковнике. Семья Z.».

Он почувствовал, что кровь ударила ему в голову и в висках застучало. Он все же попытался сохранить спокойствие. Медленно добрел до лифта и вошел в кабину.

И как тебя только угораздило в это вляпаться, пробормотал он, глядя на собственное отражение в зеркале. Лицо у него было бледным, осунувшимся, с морщинами на лбу, тремя глубокими морщинами, средняя подлиннее, а две другие покороче, словно черточки, напечатанные машинисткой в конце какого-нибудь доклада.

Ты устал, сказал он себе, смертельно устал.

Он вошел в свой номер, включил свет, и первое, что бросилось ему в глаза, был маленький фарфоровый горец, бивший в барабан.

Генерал лег и попытался заснуть.

На улице гремел салют. Разноцветные отсветы проникали в комнату сквозь жалюзи, разрезанные на узкие полоски, и кружились по потолку и стенам. И снова ему вспомнилась большая комната в военном штабе, двадцать с лишним лет назад, когда он вместе с другими сидел за длинным столом военномедицинской комиссии. Время от времени члены комиссии передавали из рук в руки рентгеновские снимки призывников. Они рассматривали их на просвет, и темные кости крутились вот так же над их головами, а потом кто-то устало и равнодушно произносил всего одно слово: «годен». Они обычно говорили «годен» даже в том случае, если между ребер виднелось небольшое пятнышко. Только когда пятна были слишком большими и не заметить их было невозможно, они бормотали «не годен». И это продолжалось с утра до ночи, и весь день призывники с бритыми головами отправлялись прямо отсюда в казармы, а оттуда на войну, которая только что началась.

Полоски света раздражали его. Он закрыл глаза, чтобы их не видеть, но с закрытыми глазами ему еще отчетливее представлялась огромная пустая комната призывной комиссии и растерянные новобранцы, стоявшие перед столом, длинные, совершенно голые, похожие на белые свечи.

Генерал встал. Пора было ужинать. Он вышел и спросил, где священник. Ему сказали, что тот куда-то ушел. Тогда он вернулся в номер, поднял телефонную трубку и попросил соединить его с генерал-лейтенантом.

Оба медленно, в молчании спустились по мраморным ступеням. Внизу, в холле, было так же оживленно, как и утром.

В ресторане они с трудом нашли свободный столик. Из окна был виден бульвар, гуляющие люди и отсветы салюта, падавшие на головы прохожих и на деревья парка, словно густой разноцветный снег.

Генерал заказал ракию. Генерал-лейтенант — коньяк.

Деревянные ступеньки, которые вели в таверну, непрерывно скрипели.

Они чокнулись и выпили. Потом долго молчали. Генерал снова наполнил рюмки. Для него это было проще, чем начать разговор.

Снаружи гремел салют.

— Празднуют победу, — произнес генерал.

— Да.

Они смотрели в окно — небо вспыхивало, словно сверху спускалась гигантская раскаленная каска, которая начинала переливаться, разлетаясь искрами во все стороны, и вдруг бледнела, остывала и растворялась в ночном мраке.

— Ну и работенку на нас взвалили, — сказал генерал.

Они вновь принялись рассуждать, что было тяжелее: сама война или выпавшее на их долю бремя — брести по ее смертоносному следу.

Генерал взглянул на пустой рукав, засунутый в карман мундира.

Можешь и не говорить, что ты был на войне, подумал он.

— Это и есть сама война, — рассуждал генерал-лейтенант. — Эти кости — ее квинтэссенция, ее суть, очищенная от всего случайного, словно осадок, выпадающий на дно сосуда в результате химической реакции.

Генерал печально улыбнулся. Прямо поэзия, подумал он и наполнил рюмки.

— Вы слышали о том, что у ныряльщиков за жемчугом разрываются легкие, если они опускаются слишком глубоко? Вот так и у нас от этой работы разорвались души.

— Это верно, у нас разорвались души.

— Мы устали, — сказал генерал.

Его собеседник глубоко вздохнул.

— Мы смяты всего лишь тенью войны. А если бы это была сама война?

— Сама война? Может быть, нам было бы легче.

Они поговорили о войне и порожденных ею призраках, так и не придя к окончательному выводу, что они предпочли бы, будь у них выбор.

Снизу доносилась музыка, а кофеварка время от времени нежно свистела, выпуская пар.

— Вы помните, той ночью, когда мы познакомились, я рассказывал вам о стадионе? — спросил генерал-лейтенант.

— О том стадионе, где вам не разрешали копать, пока не закончится футбольный чемпионат?

— Да, именно о нем.

— Припоминаю, — сказал генерал. — Что-то припоминаю. Как вы начали раскапывать по краям, а весь день шел дождь.

— Верно, — сказал генерал-лейтенант. — Все так и было. Ямы чернели вокруг футбольного поля, и на трибуны лились потоки воды. Потом мы стали раскапывать само поле, там, где стоит вратарь, где играют защитники, где носятся нападающие, одним словом, повсюду, и поле стало похоже на решето. Но я не о том говорил.

— А о чем же тогда?

— Я рассказывал вам о девушке, которая приходила каждый вечер и ждала, пока у ее жениха не закончится тренировка?

— О чем-то таком шла речь, — произнес генерал, — но я не помню толком.

— Она приходила каждый день и, когда шел дождь, накидывала капюшон плаща и сидела там в углу, у самых трибун, не сводя глаз со своего жениха, носившегося по полю.

— Теперь припоминаю, — сказал генерал. — Вы еще говорили, что на ней был голубой плащ.

— Да, да, — оживился генерал-лейтенант. — У нее был красивый голубой плащ, а глаза еще более яркого голубого цвета, хотя и немного холодноватые, но мне казалось, что никогда еще я не видел более красивых глаз. Так вот, она приходила туда каждый день, а мы все копали, и поле было окружено ямами со всех сторон.

— Так что же было потом? — равнодушно спросил генерал.

— Ничего, — сказал генерал-лейтенант, — ничего особенного. Ближе к вечеру парни заканчивали тренировку, и тогда один из них клал руку ей на плечи и они, обнявшись, уходили. И тогда, поверьте, меня охватывала страшная тоска, мир казался мне таким же пустым и бессмысленным, как и тот проклятый мрачный стадион. И это в моем-то возрасте, поверите ли?

Просто отвратительно, подумал генерал.

— Так порой случается в жизни, — продолжал генерал-лейтенант. — Именно там, где меньше всего ожидаешь, вдруг появляется какая-то безрассудная, сумасшедшая мечта, словно цветок вырастает на краю обрыва. Ну какое дело было мне, генералу чужой армии, пожилому человеку, к тому же инвалиду, какое дело было мне, прибывшему сюда, чтобы собирать кости погибших солдат, своих соотечественников, до этой молодой девушки-иностранки?

— Конечно, никакого, — согласился генерал. — Но думать-то вы могли о чем угодно. Часто бывает, что человек мечтает о чем-то недостижимом, особенно если речь идет о женщинах. Позапрошлым летом на курорте…

— Иногда мне казалось, что я мечтал о ней, — перебил его генерал-лейтенант, — а иногда мне и самому было непонятно, отчего мне тоскливо. Меня даже и не сама девушка волновала, а нечто другое, не определяемое словами. Вы меня понимаете?

— В общих чертах понимаю, — сказал генерал. — Как мне кажется, вас взволновала не столько даже молодость, сколько жизнь как таковая, которую она олицетворяет. Мы уже так долго бродим, словно гиены, вынюхивая, куда спряталась смерть, чтобы любыми способами выманить ее наружу. И совершенно забываем о прекрасном. Вот на курорте позапрошлым летом, как я уже вам говорил, со мной произошло нечто такое…

— И это в моем-то возрасте, хм, — вновь перебил его тот.

Генерал стиснул зубы так, что они скрипнули. Он терпеть не мог, когда кто-то говорил исключительно о себе. И вот так, сжав челюсти, он еще раз выслушал все те же слова о ступеньках стадиона и девушке в голубом плаще.

Тоже мне, любовник выискался, повторил он пару раз про себя.

Когда он понял, что… свою курортную историю… позапрошлогоднюю… даже если бы тот и позволил ему, он уже больше не хотел рассказывать (был такой момент, когда он и сам поверил, что действительно произошла какая-то история там, на курорте, но была эта история такой хрупкой, что достаточно было его слушателю выказать равнодушие, как она испарилась бы бесследно, словно капля утренней росы), то, потеряв надежду раскрыть свое сердце, внутренне ожесточился.

Ну, погоди у меня, подумал он. Хочешь, чтобы кто-то проявлял внимание к твоим чувствам, а когда речь заходит о других, становишься глухим. Не захотел слушать о курортной истории? Ну так он ему попортит крови как-нибудь по-другому. Старуха со свадьбы со своим вымазанным в грязи мешком и страшными воплями все время стояла у него перед глазами.

— Однажды ночью я пошел на их свадьбу и решил потанцевать, — начал было рассказывать генерал, но собеседник снова его перебил.

— Я, — и он ткнул себя рукой в грудь, — седой инвалид без руки, знаете, что я сделал, когда мы через месяц вернулись в этот город? Я пошел днем на стадион, как раз в то время, когда у них проходили тренировки. Но стадион был закрыт. Я тем не менее попросил разрешения войти. Сторож открыл мне большие железные ворота, и я вошел. Стадион был пуст и мрачен, как никогда. Ямы уже закопали, но на земле все же остались следы, похожие на затянувшиеся раны. Я побродил возле трибун, там, где сидела эта девушка, и у меня стало ужасно тяжело на душе, и показалось тогда, что всю жизнь на меня будут давить эти длинные мокрые изогнутые трибуны, эти пустые бетонные ступени, которые закручивались вокруг меня и казались совершенно бесконечными. Вы меня слушаете?

— Слушаю, — сказал генерал. — Слушаю. — А про себя подумал: ну что, полегчало тебе?

Его переполняла злоба, и он с трудом мог дождаться момента, чтобы отомстить. Старуха Ница, похоже, прекрасно впишется в галерею навязчивых кошмаров. Вот мы и будем бороться с ними оба, словно с жидкой грязью и дождем, которые вот-вот нас утопят.

— На той свадьбе, ну, я вам говорил, когда я встал потанцевать…

На этот раз его перебил не генерал-лейтенант, и все же генерал именно на него посмотрел с осуждением.

Принесли еще одну телеграмму.

— Шлют телеграммы, думают, с их помощью можно что-то решить, — сказал генерал. — Знаете, что мне сказала старуха албанка на свадьбе? Ты пришел сюда смотреть, как мы женим наших сыновей, чтобы потом прийти их убивать.

— Жуткие слова.

— Жуткие слова? Вы говорите, «жуткие слова»? Что бы вы сказали, если бы знали, что случилось после этого?

— Не знаю, — сказал тот.

— Да лучше вам и не знать.

— Пейте, коллега, — сказал генерал-лейтенант. — За ваше здоровье! Чтобы вы благополучно и в полном здравии вернулись на родину! Как я вам завидую.

— Благодарю, коллега!

Генерал чувствовал, что пьянеет. Гнев угас, хотя и не до конца. Он снова попытался рассказать о старухе Нице, но почему-то упомянул заразившегося рабочего.

— Вы мне уже рассказывали, — сказал тот.

— А о том, что он умер, вам известно?

— И об этом мне тоже известно, — сказал генерал-лейтенант, глядя ему прямо в глаза, словно демонстрируя, что его такими вещами не испугаешь.

Вы мне уже рассказывали, вы мне уже рассказывали, подумал генерал. Об этом стадионе ты мне все уши прожужжал, уже раз десять повторил, а я тебя не перебивал.

Зал понемногу пустел, деревянные ступени, ведущие вниз, скрипели все реже, но музыка играла не переставая.

— А где ваш святой отец? — неожиданно спросил генерал-лейтенант.

— Не знаю, — ответил генерал. — Шляется где-то тут и, конечно же, продолжает отвечать на телеграммы.

Тот уставился на него с изумлением и хотел было спросить «почему?», но передумал.

Генерал наклонился к нему, словно хотел о чем-то попросить. Поколебавшись немного, он сказал:

— Об этом стадионе… если даже вдруг захочется, не говорите больше… И об этих… голубых плащах, да и о всяких других тоже.

— Даю слово, коллега. Однажды… нет, я не собираюсь больше упоминать стадион. Однажды мы услышали песню и решили сначала, что это провокация. Но это была старинная песня, и более того, песня о любви.

— Вот как?

— В песне говорилось примерно следующее: ты, о Ханко, такая красивая, не ходи среди могил, твоя красота воскрешает мертвецов.

— Надо же, — удивился генерал.

Они долго еще разговаривали, но речь у них все время заходила о войне и о кладбищах. К каждой нашей мысли приделана обитая жестью табличка, подумал генерал. Проржавевшая табличка с выцветшими буквами, которые с трудом можно прочитать. Табличка скрипит, когда дует ветер, а ветер дует не переставая, как в том ущелье, где все кресты и надгробья были наклонены на запад. Они спросили, отчего это, и крестьяне сказали им, что это из-за ветра, который все время дует в этом направлении.

Зал почти совсем опустел, когда принесли еще одну телеграмму. Генерал взял ее у портье и вскрыл, даже не посмотрев, откуда она.

Он скомкал ее, не дочитав до конца, и бросил в пепельницу.

— Сегодня вечером вам приходят крайне таинственные телеграммы, коллега.

Генерал ему не ответил.

Генерал-лейтенант вздохнул.

— Я боюсь ночных телеграмм, — признался он.

Музыка еще была слышна, но на деревянных ступеньках посетители показывались все реже.

— Который час? — спросил генерал.

— Скоро полночь.

Они выпили еще за что-то, генерал толком не понял за что. Да и какая разница, подумал он, за что мы пьем? Пусть это его волнует.

На какое-то мгновение ему вновь вспомнилась старуха Ница. Думаешь, тебе удалось от нее отвертеться, обратился он мысленно к собеседнику. Ха, ха, думаешь, ты оставишь меня с нею наедине. Это ты зря, никуда ты от нее не денешься.

— Я хотел вас спросить, — сказал он, наклонившись к самому его уху, — а доводилось ли вам когда-нибудь пить со священником?

— Со священником? Насколько я помню, нет. Думаю, не доводилось. Хотя руку на отсечение не дал бы.

Генерал снова посмотрел на рукав, небрежно засунутый в карман мундира.

У тебя всего одна рука, подумал он, и ты ею слегка злоупотребляешь.

— Нет, насколько я помню, — повторил генерал-лейтенант.

Генерал покачал головой.

— Такова уж человеческая жизнь, — проговорил он задумчиво, — сегодня бредешь под дождем, завтра пьешь со священником. Разве нет?

— Конечно.

— Нет, скажите прямо, вы хотите что-то возразить?

— Как вы можете сомневаться, коллега?

— О, простите. Я слегка перевозбужден.

— Ну что вы, что вы!

— Хм.

Уставившись в пепельницу, генерал сделал такой жест, словно удивился чему-то.