Заканчивалась неделя. Наступил последний день их пребывания в Албании. Генерал встал поздно. Открыл жалюзи. Утро было пасмурное.

Время приближалось к десяти. В половине двенадцатого должна была пройти панихида, а на семь вечера был назначен банкет.

На столе лежала груда писем, телеграмм и газет, присланных с родины.

Письма были полны, как всегда, разных историй, названий мест, изредка попадались грубые наброски холмов или деревьев. Содержание газетных статей более или менее передавали их заголовки: «Эксгумация армии», «Генерала призраков скоро ждут на родине», «Обещания правительства в связи с возвращением останков».

Он бегло переворошил газеты, но ни одна из них не привлекла его внимания. Глубоко вздохнув, он надел шинель и вышел.

В холле он попросил позвать метрдотеля.

— Вам сообщили о небольшом банкете сегодня вечером?

— Да, сэр, — ответил тот. — В семь часов в третьем зале все будет готово.

Генерал спросил о священнике. Тот уже вышел.

В холле и у стойки регистрации было оживленно. Непрерывно звонили два телефона, у лифта толпился народ. Несколько чернокожих курили в больших креслах, закинув ногу на ногу. Стайка китайцев в сопровождении девушки входила в ресторан. Только что прибывшие новые постояльцы, по виду северяне, стояли в очереди.

Генерал зашел в правый зал, где обычно пил кофе. Свободных мест не было. Впервые за все время своего проживания в «Дайти» он видел столько иностранцев.

Он повернулся, чтобы уйти, и в холле столкнулся с новой группой африканцев, входивших через главный вход с сумками в руках.

На улице под высокими елями стояло множество легковых автомобилей.

С чего это такое оживление? — удивился генерал, спускаясь по лестнице. Он пошел по бульвару направо, в сторону министерств.

На площади Скандербега он увидел множество флагов. На высоких флагштоках, на фасадах министерств и на колоннах Дворца культуры — повсюду висели транспаранты с лозунгами и гирлянды. Он вдруг вспомнил, что через два дня национальный праздник Албании.

Тротуары заполнял народ. Он задержался на мгновение, как и другие прохожие, перед афишами кинотеатра, но мысли у него были заняты другим, и, не успев отойти на пару шагов, он уже забыл, какие там шли фильмы.

Он взглянул на часы. Уже одиннадцать. Перед Национальным банком, позади кафе «Студент», на автобусных остановках было настоящее людское море. Здесь были конечные остановки пригородных маршрутов. Он прикинул, что до церкви, где должна была пройти панихида с чтением De Profundis, всего одна остановка, и решил пройтись пешком. Он шел посреди тротуара, и мысли его невольно возвращались к мешку с останками полковника.

Сейчас он уже не мог отчетливо вспомнить, как все произошло. Он помнил только, что был в ужасно подавленном состоянии, к тому же очень хотел спать. Все его существо словно находилось под гнетом, придавленное тяжелым камнем. А теперь, когда та тяжелая ночь осталась позади, его лихая выходка представлялась совершенно бессмысленной.

В любом случае это дело необходимо было каким-то образом урегулировать. Ему надо обсудить все со священником. У них много солдат ростом метр восемьдесят два, как у полковника. Ну а насчет зубов можно вообще не беспокоиться. Кому придет в голову, что останки полковника подменили? Как ни странно, но возможность договориться со священником представлялась ему все более реальной.

Он попытался вспомнить, у кого из солдат был такой же рост, как у полковника Z., но не смог. Каждый раз, когда эксперт-албанец громко произносил: «Метр восемьдесят два», генерал добавлял про себя: «Как у полковника Z.». Но сейчас он не мог припомнить ни одного.

Удалось вспомнить только летчика, случайно найденного возле сельской проселочной дороги, английского летчика, которого они закопали обратно.

Потом на ум пришел солдат, который вел дневник. Рост у него был тоже метр восемвдесят два. Генерал подумал о том, что произойдет, если вместо останков полковника Z. подсунуть кости автора дневника. Он представил, как семья и многочисленная родня полковника встретили бы останки этого бедолаги-солдата, как они устроили бы ему шикарные поминки и торжественные похороны, как рыдала бы одетая в траур Бети, поддерживая под локоть старуху мать полковника, и как мать рассказывала бы всем приглашенным о своем сыне. Затем они опустили бы кости солдата-дезертира в величественную могилу его убийцы, звонили бы колокола, какой-нибудь министр произнес бы речь, и все происходящее было бы противоестественным, греховным действом, надругательством и насмешкой. И если на самом деле существуют духи и призраки, той же ночью этот солдат встал бы из могилы.

Нет, сказал себе генерал. Лучше найти кого-нибудь другого. Наверняка такие есть. Он ускорил шаг. Месса начиналась через несколько минут. Церковь видна была издали, красивая, построенная в современном стиле на одной из центральных улиц. Перед папертью стояло множество черных шикарных автомобилей.

Прибыли дипломаты из иностранных посольств. Генерал быстро взбежал по мраморным ступеням. Когда он вошел, месса только что началась. Он обмакнул кончики пальцев в чаше со святой водой, стоявшей справа, перекрестился и отошел в сторону. Он смотрел на священника, который вел службу, но почти ничего не слышал, лишь разглядывал развешанные повсюду черные траурные полотнища, как это обычно принято на подобных поминальных службах, и поставленный посреди церкви пустой гроб, тоже убранный черной тканью. Черные полотнища и костюмы присутствующих словно впитывали в себя слабый свет свечей, и хотя высокие окна с цветными витражами пропускали достаточно света, в церкви казалось темнее, чем было на самом деле.

Священник молился за упокой душ погибших солдат. Лицо у него было бледным от недосыпа, а серые глаза смотрели устало. Дипломаты стояли с печальными лицами. Запах свечей смешивался с тонким ароматом духов.

В полной тишине заплакала вдруг женщина.

Голос священника разносился по всем уголкам церкви, набатно гудящий и торжественный:

— Requiem aeternam donat eis![10]

Стоявшая перед генералом женщина зарыдала еще сильнее.

— Et luxperpetua luceat eis[11], — продолжал священник, подняв глаза на распятое тело Христа. Затем голос его зазвучал еще сильнее и проникновеннее.

— Requiescat in расе[12], — закончил он, и голос его отозвался эхом во всех уголках церкви.

— Amen[13], — произнес дьякон.

В наступившей на мгновение тишине генералу показалось, что он слышит даже слабый треск горящих свечей.

Да покоятся они с миром, повторил он про себя, и сердце его вдруг сжала тоска.

И когда священник поднял просвиру, в то время как все опустились перед ним на колени, а потом поднял чашу с красным вином и стал вкушать тело Христово и пить кровь Его за спасение душ усопших, генерал представил себе этих солдат, тысячи и тысячи, в час ужина стоящих с алюминиевыми котелками в руках в очереди к огромному котлу, и от лучей заходящего солнца на их котелках и касках играют пурпурные, неземные, потусторонние отсветы.

Да осияет их вечный свет, повторил он про себя, опустившись на колени и мрачно уставившись на холодные мраморные плиты.

Ударил колокол, и все встали.

— Ite missa est[14], — прогремел голос священника.

— Deo gratias[15], — подхватил дьякон.

Публика направилась к выходу. На улице уже негромко урчали моторы, и, когда генерал вышел, машины дипломатов стали трогаться одна за другой. На остановке возле церкви он дождался автобуса. Войдя, он встал у заднего стекла.

— Возьмите билет, гражданин, — сказала женщина-кондуктор.

Он понял слово «билет» и спохватился. Порывшись в портфеле, он нашел сотенную бумажку.

— А мелочи у вас нет? — спросила кондуктор.

Он догадался, о чем она его спрашивает, и отрицательно покачал головой.

— Три лека, — проговорила она и показала ему на пальцах. — Есть у вас три лека мелочью?

Генерал снова покачал головой.

— Да он иностранец, — медленно проговорил высокий парень.

— Это я и сама сообразила, — сказала женщина и стала набирать ему сдачу.

— Наверное, какой-нибудь албанец из Америки, — предположил старик, сидевший рядом с кондуктором. — Из тех, что совсем забыли албанский язык.

— Нет, папаша, он иностранец, — настаивал высокий парень.

— Ты меня слушай, — сказал старик, — я лучше разбираюсь, он из этих, из Америки.

Генерал понял, что обсуждают его и что его приняли за американца.

Они продолжали разговаривать прямо перед его носом, все больше возбуждаясь от спора и даже показывая на него пальцем, при этом абсолютно игнорируя его присутствие.

О боже, будь я тенью, они и то обратили бы на меня больше внимания, подумал он. Тут же, обдав холодком, в голову ему пришла мысль, что они были существами из двух разных миров, которые не могли ни осязать, ни чувствовать присутствие друг друга.

Когда автобус остановился перед Национальным банком и все стали выходить, он встретился взглядом со стариком.

— Ол райт, — громко сказал ему старик, покидая автобус, и заулыбался, страшно довольный собой.

Генерал пробился сквозь толпу крестьян, дожидавшихся автобуса, и снова оказался на Большом бульваре.

На улице Дибры было еще больше народу, особенно перед фруктовыми лавками, закусочными и большим универмагом.

Он остановился перед витринами, потом зашел внутрь, решив купить какой-нибудь сувенир.

Он принялся не спеша разглядывать их все по очереди.

Что, интересно, покупали в качестве сувениров солдаты, покидавшие Албанию?

Маленький человечек у него в голове вдруг снова принялся бить в барабан, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Только теперь он не сидел, скрестив ноги, у него в голове, а стоял на витрине — блестящий, черно-белый, в красной джокэ с черными лентами. Он стоял, весь из сверкающего фарфора, бил в барабан, и генерал не мог отвести от него глаз.

Он показал на него рукой.

— Горца с барабаном? — спросила продавщица.

Генерал кивнул.

Девушка достала фигурку с витрины, завернула и протянула ему.

— Восемнадцать леков двадцать киндарок, пожалуйста.

Он заплатил и вышел, направляясь в сторону улицы Баррикад.