Тут Дориана позвала их на веранду пить чай.

– До чего красивый дом, – сказала Марго.

Дориана посмотрела на нее, улыбнулась.

– Он целую вечность думал, пускать нас сюда или нет, – произнесла она, указывая на Рауля. – Мы почти ничего не меняли, разве что в детских. Даже посуда прежняя – с трещинами и сколами, как и всё в этом доме. С другой стороны, нам это по душе. Посмотрите на это блюдо, – добавила она. – Настоящий Лимож, но изувеченный посудомойной машиной, нам заранее сказали, что все цвета сотрутся и потускнеют. Думаете, мы вняли?

– Твоя готовка способна изувечить любой человеческий желудок, – заметил Рауль.

– Он никогда к нам не приходит, сколько бы я ни звала.

– Я даже знаю почему, – фыркнул Рауль.

Марго взяла чашку обеими руками, потом скинула красные сандалии и подсунула обе ступни под перекладину на плетеном стуле Рауля.

– Просто божественно, – произнесла она наконец.

– Вам тут будут рады в любое время – а вот ему нет!

– Лучше не поддавайтесь. Она вам приготовит ужин, и после этого вы уже не сможете есть ничью стряпню, включая и свою собственную. Она у нас кулинарная Цирцея. После ее цыпленка маренго никакая другая курятина в рот не полезет. Я уж не говорю про ее тарт татен! Потом жить не захочется.

Повисло молчание – все трое потягивали чай и смотрели, как заходящее солнце окрашивает багрянцем горизонт.

– Здесь так спокойно, – заметила Марго. – А самое странное, все почему-то очень знакомое, как будто я уже бывала на этом патио.

– Ну, дом строил архитектор-француз, он часто пользовался этим проектом, так что я не удивлюсь, если вы бывали и в других его домах. Они есть в Польше и Венгрии.

– Нет, я бывала здесь, в этом доме, на этом самом патио.

Марго уверенно утверждала, что внизу раньше стояло пианино и деревянная кушетка с продавленными подушками и с подлокотниками, украшенными резьбой в виде львиных голов.

– Плюс я почти не сомневаюсь, что бывала в библиотеке и наверняка ходила вверх и вниз по лестнице в середине дня. При этом я точно знаю, что оказалась здесь впервые. Я никогда раньше не ездила на юг Италии.

– Дежавю! – воскликнула Дориана, жуя печенье.

Марго улыбнулась в ответ, а потом вдруг напряглась. Вытащила ноги из-под стула Рауля, поставила чашку на чугунный стол, украшенный остроконечными металлическими листьями, огляделась, повернулась к своему спутнику:

– Если бы я верила в чары, я бы сказала, что на меня наложили чары. Наложили?

– Неужели люди до сих пор верят в чары? – удивилась Дориана. – Вы мне напоминаете мою бабушку.

– А что тогда происходит? Я теперь даже рисунок на фарфоре узнаю́, хотя он и выцвел, – сказала Марго.

– Такого фарфора полно в домах по всему миру, он в любом магазине продается.

Марго снова взяла чашку, потом поставила обратно на стол.

– Я знаю, где находится уборная. Я знаю этот дом. Знаю даже, где раньше стояла швейная машинка. – Повернувшись к Раулю, она потребовала: – Объясните. – И потом, заметив его замешательство: – Немедленно!

Этого момента он боялся сильнее всего. Подводить к нему было интересно и даже умилительно, теперь же он испытывал страшные муки.

– Начнем с маяка, – предложил он, – потом перейдем к автовокзалу, бойне и, наконец, парку аттракционов. Даже про frutta dell’ira не забудем.

– Допустим, и?..

– В каждом случае вы были на удивление правы. Правы были даже насчет скалы, когда мы на ней сидели.

– В чем я была права?

– Вы заговорили про виноград.

– И что – виноград?

Рауль заметил на ее лице знакомую вздорность.

– Позволите объяснить?

– Да уж, давайте объясняйте. И немедленно!

– Позвольте мне придерживаться своего ритма, – возразил он, взглянув на нее кратко и холодно.

Он встал, подошел к одному из книжных шкафов, вынул оттуда большой альбом старинных черных-белых фотографий работы Луиджи Альберти.

– Такой альбом есть у каждого семейства в здешних краях, – начал он, – потому что в нем запечатлены местные пейзажи, снятые сразу же после войны.

Рауль открыл альбом на фотографии городка, в котором они только что побывали. На снимке были и автовокзал, и парк аттракционов, и бойня, а на случай, если у Марго еще остались какие-то сомнения, на обложке альбома был выцветший сепиевый снимок длинной косы с крошечной квадратной постройкой на оконечности.

– В точности как вы описали, – пояснил он. – Маяк. А теперь позвольте дать кое-какие пояснения.

И он начал рассказ о жизни молодого человека, чья семья каждое лето приезжала отдыхать на юг Италии. У дяди молодого человека – он жил в Англии – была дочь двадцати двух лет от роду. Дядя с женой как раз мучительно разводились и спросили у родных, не примут ли они девушку на несколько месяцев в Италии – потом, осенью, она вернется в Оксфорд. Та была только рада сбежать от ежедневных мучений в родительском доме, потому что ссоры, оскорбления и предметы, летавшие по столовой, сделали ее жизнь невыносимой.

Впрочем, сама студентка – и это всем стало ясно уже через несколько дней после того, как в конце весны она поселилась в их доме, – оказалась почти такой же несносной, как и ее родители. Девушка очень несдержанно и грубо обращалась с прислугой, оскорбительно вела себя и разговаривала со всеми остальными, в том числе и с дядей, братом своей матери, который, однако, терпел ее дурные манеры и мирился с ее наглостью, когда она поливала грязью или издевками их дом. Она нагло повадилась часами упражняться в гостиной в игре на скрипке, так что во второй половине дня жизнь в доме делалась просто невыносимой. Перекусив поутру, она всегда оставляла в гостиной объедки, а на одном из деревянных комодов навсегда остались круги от ее кофейной чашки.

Но хуже всего было ее отношение к сыну хозяев. Она постоянно ему перечила и возражала и даже не пыталась скрыть своего к нему презрения. Однажды вечером, через несколько дней после приезда, она увидела, как он вошел в гостиную, чтобы пожелать родителям спокойной ночи. Он собирался на вечеринку и надел новый костюм. Она смерила его взглядом, хмыкнула и сказала: сразу видно, что костюм из магазина готового платья. Галстук не подходит к рубашке, рубашка слишком крикливая, рукава слишком длинные, пиджак ему велик. Он что, купил одежду с запасом, в расчете, что потолстеет за грядущие годы?

Он был унижен.

– Эти ничем не лучше, – объявила она, когда он умчался наверх, сорвал с себя осмеянные ею костюм, рубашку и галстук и надел другие.

Он отвечал ей такой же неприязнью. Сильнее всего раздражала ее нескрываемая самовлюбленность. Каждый раз, проходя мимо зеркала или темного стекла, она невольно задерживала взгляд на своем отражении, проверяла, в порядке ли блузка, прическа, кожа. Иногда во время разговора становилось ясно, что она смотрит не на собеседника, а на свое лицо в зеркале.

Ее, в свою очередь, бесило, с каким снобизмом он пытался изображать хозяина дома, если отцу случалось отсутствовать. Всем было понятно, что, получив диплом, он пойдет работать в отцовскую фирму и в конце концов ее унаследует. Всем было совершенно понятно, что он тяготится ее присутствием и очень хочет, чтобы она куда-нибудь провалилась вместе со своей скрипкой еще до того, как настанет ей время возвращаться к одному из враждующих родителей.

Он все лето готовился к выпускным экзаменам, а тут к ним вломилась какая-то чужачка и взбаламутила его тихую домашнюю жизнь своим постоянным пиликаньем в гостиной. Хуже того, у нее была несносная привычка напевать под музыку, а порой и петь в голос наравне с инструментом. Мать его несколько раз пыталась ей объяснить, что громко, предлагала заниматься в другой комнате, где она не будет мешать ее сыну.

В общем, он готовился к экзаменам, а она пела в голос – как будто нарочно. Кончилось тем, что в один прекрасный день он решил взять дело в свои руки и попросил ее не играть тогда, когда он занимается. Она попросила его не заниматься, когда она играет. Ну мне же сдавать, возразил он. Мне тоже, заметила она. Ну и занимайся у себя дома, не у меня, посоветовал он ей. Разразился громкий скандал, по ходу которого он, выйдя из себя, выпалил, что она ему не сестра и это не ее дом.

– Ты вообще не дочь своих родителей, – добавил он с нотой нескрываемого сарказма.

– В смысле? – ответила она, и голос ее так и сочился презрением.

– В самом прямом.

Ее это, похоже, озадачило.

– Ты, выходит, не знала? – спросил он наконец.

– Чего не знала?

Уж в разговоре с ней он всяко не считал нужным подбирать выражения, поэтому выдал, что с родителями у нее нет ни капли общей крови, что эти самые родители – троюродные брат и сестра – друг с другом в более близком родстве, чем с ней.

– Тебя, голубушка, удочерили, – добавил он. – Никто не знает, кто привел тебя в этот мир, так что ты в совершенно прямом смысле безродная!

Это ее заткнуло. Она ни капельки не сомневалась, что он все это придумал, чтобы ранить ей душу, однако, как оно бывает со всеми неожиданными откровениями, что вдруг расставляют все по местам, она уловила в его словах нотку истины, которая – и это уж совсем удивительно – ее вроде как совсем не расстроила: она будто бы всегда об этом подозревала, просто у нее не было времени, возможностей и желания вдуматься как следует. Однако куда сильнее, чем это изобличение, ее поразило чувство несказанного облегчения, которое она испытала, услышав его слова: наконец-то у нее появилась веская причина отделаться от родителей, послать которых подальше она мечтала с самого детства.

У нее давно возникло странное подозрение, что она им не родня, хотя она понятия не имела, откуда это подозрение взялось. Это, однако, не означало, что она готова была принять эти новости от него. Она выкрикнула «Врешь!» так громко, как никто еще не выкрикивал в этом мирном семействе, и, влепив ему пощечину, потребовала хоть малейшего доказательства.

– А тебе не нужны доказательства. Лучшее доказательство – твой гнев, – ответил он.

Его никогда еще не била женщина. Он почувствовал, что она в кои-то веки ощутила беспомощность, и остался очень доволен тем, что смог ее до такого довести. Увидев, что в ответ на пощечину он улыбается, она затряслась от злости и хотела было расцарапать ему лицо, но он схватил ее за оба запястья и осведомился, не пора ли ей пойти поупражняться на скрипке.

– Ты дрянь, ты сволочь. – Потом она взяла себя в руки. – Кстати, ты не сказал мне ничего нового. Единственная неприятная подробность состоит в том, что дрянью, которая окончательно расставила для меня все точки, оказался ты. Пошел вон отсюда.

– Сама пошла вон.

Она выскочила из гостиной, бормоча:

– Тварь!

Она слышала, как ее мать обзывает этим словом ее отца, – впрочем, только что выяснилось, что они ей не мать и не отец.

– И пошли вы все куда подальше! – выкрикнула она. После чего захлопнула за собой дверь.

Надо сказать, что ближе к концу дня, размышляя над своими словами, он понял, что зашел слишком далеко. Теперь у нее появились все основания его ненавидеть. Он и так видел, что она его ненавидит всецело, по тому, какие она корчила рожи, когда он вслух читал матери стихи, по тому, как она вздыхала, когда он втирал в руки лосьон от загара – только в руки, – прежде чем отправиться на пляж. Он видел ненависть в ее глазах, когда она хмыкала в ответ на его, как ему казалось, глубокомысленные замечания во время просмотра новостей. Он был дотошным и доскональным, знал об этом и даже ничего не имел против – именно поэтому ей удалось так больно задеть его тогда вечером, когда он облачился в костюм, чтобы пойти на ужин с друзьями. Ее раздражало, как он бренчит ключами от машины, раздражал стук его каблуков по паркету и даже его смех. Раздражала даже его гнусная привычка снимать кожицу с каждой дольки мандарина, с каждого апельсина или грейпфрута, потому что он не любил эту кожицу и оставлял полые шкурки сохнуть на тарелке – они напоминали сброшенную кожу мелких рептилий. Он требовал, чтобы ему чистили даже помидоры, не говоря уж об огурцах и картофеле. Ей в нем не нравилось абсолютно все. А теперь она желала ему сдохнуть. Он видел это у нее на лице. Его это забавляло, ему вроде как даже хотелось, чтобы она его ненавидела, потому что ему нравилось ненавидеть ее.

Когда отец попросил его перед ней извиниться за какие-то его слова, он отказался, заявив, что перед такими не извиняется. Заявил он это потому, что слышал, как отец попросил ее извиниться перед ним за какие-то ее слова, которые его задели. Она ответила кратко и незабываемо:

– Я не умею извиняться.

Впрочем, несмотря на все эти перепалки – каковых было много, – обоим хватало ума скрывать от его родителей, как сильно они друг друга презирают, равно как и то, что он рассказал ей, что она приемная. За ужином они вели себя воспитанно. «Передашь мне соль?» – «Разумеется. Держи». И это на следующий день после того, как она назвала его тварью. За завтраком, где они редко оставались наедине, они приветствовали друг друга любезным на вид «Доброе утро», а если вечером оба были дома и смотрели с родными телевизор, то всегда садились на один и тот же диван. Но если им доводилось встретиться на пути из дома или в дом или в пустом коридоре, он шептал: «Дурища», а она ему в ответ: «Сволочь». Один раз на лестнице он – совершенно случайно – больно задел ее локтем, в ответ на что она тут же пнула его в лодыжку. Он вскрикнул от боли.

– Так тебе и надо, – сказала она.

А в другой раз, когда она споткнулась в саду о шлакоблок, он, не удержавшись, воскликнул:

– Надеюсь, тебе очень больно.

Но когда он увидел, что у нее из запястья хлещет кровь – она поранилась о выступающий острый кончик листа на чугунном столе в саду, – он помчался в дом, принес бинт из одной из аптечек, залил порез спиртом и трижды плотно обернул бинт вокруг ее запястья. Останавливая кровотечение, он сам не мог понять, что приятнее: оказаться полезным в сложный момент и показать, что он умеет обрабатывать раны, или следить за ее реакцией, когда порез защипало от спирта.

– Ты это специально, – заявила она, имея в виду спирт.

Он улыбнулся и намеренно нажимал большим пальцем на порез, пока завязывал узлом бинт.

– Конечно, – сказал он.

– Лить столько спирта совершенно ни к чему.

– Зато швы не понадобятся.

– Я не дура. – Имея в виду: даже дура поймет, что никаких швов не нужно.

– Все-таки дура. – Бинт и пузырек со спиртом он оставил в саду: пусть сама несет обратно в аптечку.

– Ладно, – отозвалась она. – Не буду тебя задерживать.

Но он уже ушел и не слышал.

В тот же день она лежала на пляже, а он проходил мимо со стеклянной бутылкой воды в руке.

– Можно глоток воды? – услышал он ее голос. – Я забыла захватить.

Он, не думая, бросил бутылку с ней рядом на песок. Она уловила этот презрительный жест, но пить ей хотелось сильно, поэтому она удержалась от проявлений гнева и упреков по поводу его дурных манер. Просто смахнула с бутылки песок, отвинтила крышку и сделала несколько глотков. Потом, увидев, что песок попал на полотенце, смахнула его, подняла взгляд на собеседника и протянула бутылку обратно.

– За что ты меня ненавидишь? – спросила она внезапно.

Ему некогда было думать, и он выпалил первое, что пришло в голову:

– Не знаю.

– Ну хоть в общих чертах представляешь?

Он пожал плечами:

– А ты за что меня ненавидишь?

Она потрясла головой, имея в виду, что не знает и не желает знать.

– Ну, мы квиты.

– Похоже.

Она спросила, нормально ли, что рана у нее на запястье пульсирует.

– Да и нет, – ответил он, а потом добавил, что нужно взглянуть снова.

Она просто подняла руку для осмотра.

Он осторожно смотал им же повязанный бинт, сравнил правое запястье с левым, сказал, что ни отека, ни покраснения нет, и, сжав запястье пальцами, спросил, не больно ли.

– Ты это специально, – сказала она, когда он слегка надавил на порез.

Он принудил себя не отвечать на этот выпад, а ей посоветовал воспользоваться антибактериальной мазью, которая лежит в аптечке в ванной гостевой комнаты. Отпустил запястье, поднялся и хотел было идти дальше.

– А бутылку забрать не хочешь? – спросила она.

– Оставь себе. – Эти слова он произнес с привычным оттенком пренебрежения, с каким привык с ней говорить.

– Знаешь, не обязательно было делать мне больно.

– Я не специально, – ответил он.

– Почему я не верю ни единому твоему слову?

– Я, может, и полная сволочь, – он поморщился, повторяя за ней, – но не больной на голову.

Она посмотрела на него и ничего не сказала, но было видно, что она обдумывает жестоко-уничижительный ответ на его небрежное извинение.

– Ты же не думаешь, что может начаться сепсис? – спросила она наконец.

– Я видел порезы и похуже.

Он предложил принести ей мазь.

– Не трудись, – ответила она.

– Как скажешь.

После этого он ушел.

На следующее утро, за завтраком.

– Как оно? – спросил он.

– Лучше.

Обмен репликами завершился. Он читал газету, она пересматривала партитуру «Чаконы» Баха, он разговаривал с матерью, она – со своим дядей.

На пляже, где она лежала на животе, сняв верх бикини, он подошел и, опустившись на колени, попросил показать ему порез.

– Незачем, – отрезала она.

Он поднялся.

– Я просто предложил.

– Я сама вижу, что лучше, – ответила она, решив, что, похоже, переборщила с резкостью. – Но если тебе надо, смотри.

– Обещаю не трогать.

– А я-то так надеялась, что ты ущипнешь или вообще стиснешь.

– Я тебе говорил: я не извращенец.

– Нет, ты по-другому сказал.

– Я просто вспомнил, как ты меня назвала: сволочь.

Тут оба рассмеялись.

– Знаешь, – сказала она, – а ведь у нас нет никаких причин ненавидеть друг друга. Я вовсе не плохой человек и уверена, что ты тоже.

Он решил не спорить.

– Сделаешь мне огромное одолжение? Хотя оно, конечно же, полностью истощит твой запас нынешнего поверхностного благорасположения.

– Что именно?

– Мне запястьем не пошевелить. Ты бы не мог мне намазать левое плечо кремом?

Он взял ее тюбик с кремом для загара и начал втирать крем в правое плечо.

– Не то плечо, – заметила она.

– Знаю. Я хочу оба намазать, чтоб тебе не выглядеть по-дурацки с неровным загаром. Я же понимаю, как для тебя важна внешность.

Однако, покрывая кремом ее плечи, а потом и спину, он не без удовольствия прикасался к ее коже. Чем дальше, тем медленнее и вкрадчивее становились движения его руки.

– Ты что делаешь? – спросила она наконец, разом уловив нечто новое в его прикосновениях.

– Мажу тебя кремом, – ответил он. А потом попросил ее чуть приподняться и без малейших колебаний начал мазать ей сперва левую грудь, потом правую. – Чтобы не обгорели, – пояснил он с улыбкой.

Она ничего не сказала, лишь следила взглядом за медленными размеренными движениями его ладони, которая все ласкала и ласкала ей грудь. А потом, посмотрев на его плавки, она просто и с невыразимым удивлением произнесла:

– А, понятно.

Он не ответил, продолжая ласкать одно ее плечо, другое, вернулся к первому, потом снова к груди – вся поверхность давно покрылась кремом, который стремительно высыхал у него на руках. Потом он потянулся к тюбику, выдавил в ладони еще крема, намазал ей сзади шею, голую спину, заднюю сторону предплечий.

– Ты что со мной делаешь? – спросила она.

На этот раз он не ответил.

– Ты что со мной делаешь! – выпалила она наконец.

И взглянула снова.

Тут ей удалось оторваться от земли, натянуть – уж как получилось – одной рукой верх от бикини, свернуть принесенное из дома полотенце. Она встала на ноги, нагнулась, почти касаясь коленями его подбородка, подобрала журнал, крем и солнечные очки, направилась к дому. Однако ее слова: «Ты что со мной делаешь?» – не отпускали его, звенели в голове все утро, пока он, оглушенный, лежал на пустом пляже. Он догадывался, что она на него злится, но при этом знал наверняка, что под покровом упрека в ее словах, означавших, по сути: «Как ты смеешь это со мной делать?», скрывалась толика желания, изумления, может, даже готовности. Ты что со мной делаешь?

Раньше ему такого не говорила ни одна женщина, и звенящая нота в ее голосе будто бы наложила на него чары, их было не развеять, он лежал и не мог ни думать, ни читать, ни даже сосредоточиться на ласковых июльских волнах, плескавших о берег. Ему не удавалось думать ни о чем, кроме груди женщины, которую он ненавидел. А потом, едва ли не внезапно, он осознал, что еще всколыхнули в нем ее слова – ибо не было в них ни покорности, ни уязвимости, ни гнева и страсти: в них была первобытность. Не страсть, не гнев, но первобытность. То, как она свернула полотенце и сумела, несмотря на порез на запястье, надеть лифчик, как в процессе открыла ему, без всякого смущения, свое тело, как она уязвила его за его подглядывание, как фыркнула – все это было внезапным, бесстыдным и, да, первобытным.

Через много часов, перед ужином, он столкнулся с ней на лестнице, она спускалась в столовую.

Они что, сейчас снова начнут толкаться, как несколько дней назад? Она, чтобы дать ему пройти, прижалась к закругленной стене лестницы движением, говорившим о том, что она хочет избежать новых проявлений грубости, хотя оба они и так понимали, что после случившегося на берегу проявления грубости для них в прошлом. Он, в свою очередь, сделал в точности то же самое: прижался к перилам, давая ей пройти, давая тем самым понять, что все эти оскорбления, не говоря уж о привычных тычках, перестали быть для них обоих чем-то желанным. В ее попытке распластаться вдоль стены он увидел очередное доказательство преувеличенной склонности к лицедейству – он знал, что ей важны прежде всего внешние жесты. Она же куда точнее считала смысл его попытки распластаться вдоль перил.

«Он нервничает, – подумала она. – Я ему нравлюсь».

– Ты зачем трогал меня на пляже? – спросила она, пока они вместе спускались по лестнице.

Она ждала ответа.

Вместо него последовал вопрос:

– А ты зачем мне позволила?

Ей это не понравилось, он понял, что она сейчас снова начнет язвить.

– Мы навсегда останемся врагами? – спросил он, пытаясь пресечь надвигающуюся бурю.

Этот вопрос он отрепетировал заранее, решив, что с его помощью удобно будет вернуть то, что утром произошло между ними у моря.

– А мы враги?

После этих слов она умчалась вниз в столовую.

Сердце его трепетало.

Никакие мы не враги, и она это прекрасно знает.

За миг до того, как войти в столовую, где, помимо прочих, сидели гость с женой, он улучил возможность сказать ей, что не верит ни единому ее слову из последних.

Она улыбнулась:

– Я знаю.

Он не сдержался:

– Ты знаешь, что мне не стоит тебе верить, или знаешь, что не верю?

Она еще раз посмотрела на него точно так же и произнесла:

– Я все сказала: я знаю.

Никто и никогда его еще так не озадачивал. Всех людей он видел насквозь, даже если они пытались что-то скрывать.

– Ты так сильно меня боишься, что вынуждена говорить загадками?

Она чуть подумала, потом поздоровалась с одним из гостей.

– Я не тебя боюсь.

– Тогда кого?

– «Тогда кого?» – передразнила она. – Себя я боюсь. Себя. Понятно?

Он опешил окончательно.

– Теперь ты все знаешь.

За ужином они не обменялись ни словом. После ужина она перехватила его на лестнице.

– Я приду к тебе в комнату.

– Когда? – спросил он.

– Не знаю.

В ту ночь он не мог заснуть. Каждый раз, как в доме что-то скрипело, ему казалось, что она открывает его дверь. Потом он сообразил: она не из робких, не будет ходить по дому на цыпочках и открывать двери беззвучно. Тем более что он свою дверь оставил приоткрытой, чего раньше никогда не делал, именно чтобы дать понять: ее ждут. Почему же она не пришла? Может, пообещала не подумав, решила подразнить, а выполнять и не собиралась? Или, может, он что-то такое сказал сразу после ужина, что она пошла на попятный? А может, просто уснула и забыла?

Осознав, что она не придет, он решил, что заставит себя увидеть ее во сне, может, даже и увидел, хотя это был не совсем сон, скорее подобие сна, в котором он снова и снова пытался понять, что она имела в виду, когда сказала на пляже: «Ты что делаешь?», а потом, почти сразу, когда он намазал ей грудь и переключился на ступни, пятку, подъем, пальцы ноги – промежутки между всеми пальцами, – он услышал: «Ты что со мной делаешь?» Во сне он ответил: «Ты прекрасно понимаешь, что я делаю, конечно же понимаешь, причем давно». А потом наставал момент, которого он жаждал сильнее всего, но все откладывал каждый раз, когда тот всплывал с периферии сновидения, отсрочивал его сколько можно, чтобы достичь после многих прикидок, – момент, который, это он знал точно, случился, когда она внезапно повернулась, прежде чем встать и уйти с пляжа. Да-да, все она видела, и то, что она видела, ей понравилось, не могло не понравиться, потому что их связывала еще одна безусловная истина: им настолько было наплевать друг на друга, что тут уже не до стыда, не до смущения, ничто не сдерживает, именно поэтому он до нее дотронулся, а она позволила, именно поэтому она увидела, а его это порадовало.

– Ты ночью так и не пришла, – сказал он ей на следующее утро.

– А я разве обещала?

– Просто мне очень хотелось.

– Я никогда не извиняюсь.

Он отказался с ней разговаривать. А когда в середине дня пошел на пляж, то подчеркнуто устроился от нее подальше.

А потом в одно прекрасное утро, когда он дал себе слово больше не думать о ней ни секунды, он проснулся и увидел, что она сидит на стуле у него за столом и не отводит от него взгляда.

– Ты здесь давно?

– Прилично.

– Пялишься на меня спящего?

– Да.

– Зачем?

– Потому что, глядя на спящего человека, я очень многое могу про него узнать.

– И что узнала?

– Узнала, что ты можешь быть очень милым, но снилось тебе что-то неприятное. Ты сжимал зубы, и вид у тебя иногда делался злой, будто ты сражался с демонами.

– А может, я просто о тебе думал.

Потом, осознав, что ляпнул, он решил пояснить:

– Я только и делаю, что о тебе думаю. Засыпаю с мыслями о тебе, вижу тебя во сне, а просыпаюсь вот так.

Он хотел ее шокировать. Не получилось.

– Честно? – сказала она.

– И вот в один прекрасный день я открываю глаза и обнаруживаю тебя в своей спальне. – Он сдвинулся к краю кровати и снова приподнял одеяло, явственно приглашая ее туда же.

– Нет, – произнесла она.

Сама не зная, зачем она произнесла это так мрачно, но ей нравилось его дразнить.

– Ты мне не веришь.

– Я уже говорила. Тебе я как раз верю.

С этими словами она вышла.

Но прошло несколько ночей, и он – думать об этом долго не пришлось – решил проскользнуть к ней в спальню. Не придумав, что надеть, остановился на плавках. На стуле лежала ее одежда, поэтому он пристроился на деревянном футляре, в котором хранилась фамильная швейная машинка, просто сидел там и смотрел, как она спит, хотя к рассвету стало прохладно.

– Ты что делаешь? – спросила она, когда наконец открыла глаза.

– Теперь моя очередь, – ответил он.

Она ничего не сказала, просто посмотрела на него, на его плавки.

– Ты собрался плавать у меня в спальне?

Они оба рассмеялись.

– Пока не решил. Но я замерз, и вообще сидеть в плавках в такое время полный бред. Я просто не знал, что надеть.

– Замерз, значит?

– Закоченел.

Она ногами откинула одеяло, явив ему обнаженное тело.

– Я думала о тебе.

Больше ей не понадобилось ничего говорить. Он скинул плавки и, дрожа от холода, забрался к ней в постель. Она его обняла, согрела весом своего тела и, заключив его лицо в ладони, сказала:

– Я рада, что ты пришел.

С этого мига их будто связали незримые чары, и они сделались неразлучны, точно Тристан и Изольда.

Ни он, ни она так и не поняли, что именно эти их яд и желчь, жгучее презрение к друг другу и стали мостиком к мгновенной близости без всякого осознания – а уж тем более подозрения, – что на самом деле все уже совершилось. Близость не проклюнулась, не расцвела, она обрушилась на них в тот день на пляже, когда он бросил бутылку с водой на песок с ней рядом, а потом дотронулся до ее кожи. Поскольку ни он, ни она не подозревали, что между ними может что-то случиться, – а уж не желали этого и подавно, – они позволили принять решение своим телам, а не сердцам, не разуму, даже не азартному стремлению скрываться от всех домочадцев. Спроси их – они бы ответили, что ночь у них будет только одна, одна и не более. Но именно потому, что не ждали они ничего, даже удовольствия, им дальше было уже не расцепиться. Она, будучи знатоком Баха, объяснила однажды: то была близость contrario motu[12]. Они вошли в жизнь друг друга спиной вперед и весь остаток лета непрестанно предавались любви. Никогда не спрашивали почему, просто предавались любви, совсем не сдерживаясь, потому что, по крайней мере поначалу, им вроде как было и все равно, что другой думает, чувствует, чего требует. Не дружба проложила им путь, их одурачила вражда.

Это продлилось четыре месяца, до октября. Она хотела бросить Оксфорд, он хотел ехать туда вслед за ней. Им хватало рассудительности понимать, что ничто не вечно – уж всяко не пламя страсти, – но каждое утро они лежали нагишом на своей скале, каждый полдень и каждую ночь они предавались любви, а иногда забредали в кинотеатр, где их не интересовало решительно ничто, кроме друг друга. Все, что можно, они делали вместе. Она однажды спросила, не вымысел ли все это.

– А тебе что-то кажется вымыслом? – ответил он.

– Нет.

– Так зачем спрашиваешь?

– Потому что нам нужно спрашивать, нам нужно знать, потому что я боюсь худшего.

– Если ты уедешь в Англию, я полечу тем же самолетом. Если ты сядешь на судно, я хочу плыть на нем тоже. Даже если ты решишь перейти улицу, я пойду рядом.

Она погибла в автомобильной аварии всего в пяти милях от дома. Ей только что исполнилось двадцать два года. Видимость в ту ночь была никудышной, петлистые дороги на склоне утеса – скользкими, туман – густым. Он должен был ее остановить. Он, впрочем, понял нечто, как только вспомнил, что они ни разу, ни единого разу не произнесли слова «любовь». Так он неожиданно осознал: что-то было не так. Иначе не пришла бы ему в голову эта мысль. Но он не поверил сам себе и решил игнорировать знаки.

– Я многое умею, – сказал Рауль. – Могу вылечить больную спину, растворить камни в почках, вызвать бурю, запретить судам выходить в море. Еще мальчишкой я умел сделать так, чтобы школьный автобус опоздал к началу занятий, умел освобождать парковочные места, чтобы папа не раздражался, даже умел приготовить нужную еду задолго до того, как мы заходили в ресторан и делали заказ. Но это оказалось мне не по силам.

Он помолчал.

«Однажды, – сказал я ей, – мы, возможно, утратим всяческий интерес к тому, что у нас есть, и вновь возненавидим друг друга, продолжим немилосердно толкаться на лестнице».

«Но тогда, – сказала она, – я порежусь, а ты забинтуешь порез, а там мы и оглянуться не успеем, а ты уже проникнешь в плавках ко мне в спальню, попросишь, чтобы тебя согрели, и мы поплывем к скале и будем любить там друг друга, пока вечерняя заря нас не застудит».

– Я вам ее напоминаю? И вы думали о том, чтобы предаться со мной любви, когда мы были вдвоем на скале? – сообразила Марго.

– Вы не понимаете.

– Чего я не понимаю?

– Я предался с вами любви на скале. Только…

– Только?

– Только это было сорок лет назад. Ее – уверен, вы об этом уже догадались – звали Марья. Оглядываясь вспять, становится ясно: умер тогда я, не она, это я был мертв всю свою жизнь, только…

– Опять «только»?

– Только она – это вы, а вы сегодня живее, чем я был за всю свою жизнь.

Марго, услышав эти слова, ощетинилась. Вся ее жизнь вдруг показалась ей фальшивкой, как будто жизнь, которую она прожила как Марья, – если вообще эта предыдущая жизнь была – оказалась значительнее всего, что она видела, знала, делала. Она сказала, что не готова принять это свое теневое «я».

– Пожалуйста, не сердитесь на меня. Я вовсе не хотел умалить вашу нынешнюю жизнь, не хотел, чтобы предыдущая начала с ней соперничать, брать верх. Я просто хотел побыть с вами – несколько часов, несколько дней, и все.

Он умолк на несколько секунд.

– Прежде чем мы уйдем из этого дома – а вы, возможно, не захотите никогда больше сюда возвращаться, по крайней мере не со мной и уж точно не при моей жизни, – я хочу показать вам одну вещь, – сказал он.

– Что? – спросила она. В ней появились нервность и враждебность.

Он не сказал что. Просто отвел ее на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Это та знаменитая лестница, – произнес он и поднялся на второй этаж. Открыл дверь в какую-то комнатку.

– Мне знаком запах этой комнаты, – сказала она. – Этот запах мне знаком.

– Когда-то это была ваша комната. И вы знаете, что стояло вот здесь, на этом самом месте.

Он видел, что она догадалась – точнее, знала заранее. Вслух ей ничего не понадобилось произносить.

– Вот именно, – откликнулся он. – А еще я хочу показать вам вот это. – Он открыл ящик шкафа. – Мы ее сохранили на память. И я оставил ее здесь, зная, что рано или поздно вы вернетесь на нее посмотреть.

Он вынул ее из футляра, развернул покровы из фетра.

– Можно? – спросила она, протягивая руку.

– Она ваша. Если хотите, берите.

– Серьезно? – спросила она, осторожно проводя ладонью по блестящей кленовой спинке.

– Совершенно серьезно.

– Я никогда не играла.

Он улыбнулся.

– Почему вы решили мне ее отдать?

– У меня нет иного доказательства того, кто вы такая, того, что вы вернулись. Сама видите – вы не умерли, вы просто ушли.

– Я не могу ее взять.

– Хотя бы подумайте. Обещаете? Она ваша.

Она кивнула.

– Я хочу показать вам еще одну вещь, – сказал он.

– Что еще?

Он сделал вид, что не слышит ее тона, открыл дверцу другого шкафа – там оказались полки с бельем. Подсунул ладонь под тонкую ткань, которой была обита полочка, где хранились скатерти и цветные салфетки, вытащил из-под нее квадратный конверт. Вскрыл – конверт был не запечатан – и достал из него цветной снимок: юноша и девушка в купальных костюмах. Оба широко улыбаются и слегка щурятся, видимо, солнце бьет им в лицо. Вдали скала. У нее в руке полиэтиленовый пакет, который она пытается спрятать за спину. Волосы у нее короткие, у обоих густой загар.

– Марья? – спросила Марго.

– Марья, – ответил он.

– Она на меня похожа.

– Она и есть вы.

– У нас даже ступни одинаковые и колени.

– И локти, – добавил он, и она приподняла локти, чтобы рассмотреть получше. Кивнула.

– Вы с ней так друг на друга похожи, – заметила она.

– Знаю. Нам иногда казалось, что мы один человек.

– Так вы сохранили эту фотографию.

– Разумеется, я ее сохранил. Она единственная, на которой мы вместе.

– А кто ее сделал?

– Некто.

– Что в пакете, который она пытается спрятать?

– Вы знаете ответ. Плод. Она только что вымыла его в морской воде.

Марго снова вгляделась в фотографию.

– Возьмите ее, – попросил Рауль.

– Я не могу. Она ваша.

– Мне она будет дороже, если вы ее возьмете. Плюс…

– Ненавижу я эти ваши приемчики. Плюс что?

– Есть особая причина, почему я хочу вам ее отдать.

Он выждал несколько секунд.

– Я хочу, чтобы вы запомнили лицо молодого человека с фотографии.

– Зачем?

– Вы его встретите, когда доживете до моих лет.

– С ваших слов получается, что в промежутке моя жизнь будет совершенно безрадостной и бессмысленной.

Она задумалась над тем, что только что сказала.

– Отведите меня назад в отель.

Они вместе вышли из комнаты и спустились по старой лестнице.