На пути обратно походка ее стала куда стремительнее – она то ли спешила вернуться в отель, то ли пыталась показать ему свою отстраненность. Его это не удивило. Она сказала, что должна принять душ и переодеться. Друзья планировали вечером ехать в один из горных клубов. Он пожелал ей счастливого вечера, и они расстались в лобби: она шагнула в лифт, но потом вдруг стремительно выскочила обратно. Когда он увидел это ее движение, в душе у него вновь всколыхнулись самые разные надежды – он решил было, что сильно ее недооценил. Она безыскусным жестом сняла свитер и вернула ему, а потом ринулась обратно.

Немного позже – он как раз прогуливался между столиками у бассейна, здесь все было ярко освещено, – его окликнули ее друзья.

– Малькольм спрашивает, не посоветуете ли вы ему что еще, – сказал Бэзил.

– На сегодня у меня советы кончились. Передайте ему мои извинения.

Оскар похвастался новой шляпой:

– Мое последнее завоевание.

Рауль его поздравил.

– А как плечо? – спросил он у Марка.

– Лучше не бывает.

Она с ним не поздоровалась, продолжила болтать с Ангеликой, она к нему даже не повернулась, хотя он чувствовал, что она прекрасно осознает его присутствие за столиком, за которым всего несколько часов назад у него случился самый лучший обед за долгие годы. Странно, подумал он, раньше она ни с кем так охотно не болтала, а теперь такая бойкая, разговорчивая, обращается к Оскару, к мистеру Январю, мисс Май и мистеру Ноябрю, а они все сидят довольно далеко. Я ее потерял, подумалось ему. Я ее потерял второй раз в жизни. Выпал нам миг, когда мы вдвоем лежали на скале, будто неразлучные влюбленные, друзья, родственные души. Он знал, что и она тогда чувствовала то же самое. Но жизнь умеет взять идеальный день и напрочь его испортить. А если не жизнь, мы и сами такое умеем. Он прекрасно сознавал, что сегодняшний день испорчен.

По пути из ресторана она прошла мимо его столика и приостановилась прямо у стула, на котором сидела во время обеда. Когда она оказывалась рядом, ему не хотелось ничего узнавать, не хотелось предугадывать ее следующую реплику. Ему лишь хотелось, чтобы она села к нему за столик и чтобы все продолжилось с той точки, на которой они остановились в обед. Но вместо этого она просто постояла перед ним, даже положила ладонь на скатерть, и при этом ни слова. Вид у нее был настолько взвинченный, что он уже приготовился к целому залпу разящих слов.

Но ни слова; возможно, она ждала, когда остальные разойдутся, чтобы уж потом с ним заговорить; однако, даже когда все разошлись, она не прервала молчания. А он просто смотрел в ее красивое лицо, ибо и ему нечего было сказать.

– Вы могли бы меня в тот вечер и предупредить насчет машины, могли бы предупредить. Почему не предупредили?

– Потому что не верил, что такое может случиться. Потому что думал, что зря себя накручиваю. Потому что не хотел об этом думать.

– Вы не хотели об этом думать. Просто звездный ответ, Рауль.

Она дважды стукнула по его столу костяшками пальцев, как бы приколачивая гвоздем свою мысль. Уходить, однако, не спешила.

– Чтоб вы знали, я прекрасно помню все подробности аварии, – добавила она. – Помню, какой звук раздался в машине, как трещали мои кости, помню и то, что умерла не сразу.

Он не произнес ни слова.

– Да, и еще, – не останавливалась она. – Причиной стала не дорога, не туман, не потоки дождя, которые обрушивались на капот машины. Твой водитель был пьян, ты нанял пьяного водителя. Почему ты мне об этом не сказал?

– Мне было бы легче умереть с тобой в той машине, – сказал он. – Это избавило бы нас от всего этого. А теперь нам придется ждать.

– Ай, да ладно. – С этими словами она надела ветровку и откликнулась на зов друзей, которые заказали три машины. Она уже собиралась уйти, но вместо этого повернулась к Раулю. – И что, садиться мне в эту машину? – спросила она.

Он улыбнулся:

– Да. Ничего не случится.

– Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – откликнулся он.

Он не до конца понял, зачем она задала ему этот вопрос. Лукавила, издевалась над его пророческим даром? Он даже не смог сообразить, что она имела в виду под этим «ладно». Это дружески-примирительное «ладно», такой приятельский тычок под ребра после резких слов? Или она хотела подчеркнуть, что между ними висит облако холода и сарказма – нечто неизбежное в его с ней отношениях, неизбывно враждебное, пренебрежительное?

Она подчеркнуто торопливой походкой вышла из ресторана, однако вернулась через несколько секунд.

– И еще одно: если это ты что-то нахимичил с нашей яхтой, пора вернуть ее в строй.

Похоже, все им сказанное она обдумала куда доскональнее, чем ему казалось. Подробность про яхту, которую он просто вбросил в разговор задним числом, разглагольствуя про камни в почках и боли в спине, от нее не укрылась. «Выходит, ты все поняла», – хотел он было ей сказать. Услышал, как машины отъезжают от гостиницы, и испугался, что никогда больше ее не увидит.

В эту ночь он сделал то же самое, что и очень много ночей назад. Достал сигарету, нашел стол и стул, заказал напиток покрепче, сел, закурил. С собой ни книги – не хотелось отвлекаться, ни музыки – она затуманит мысли. Ему было необходимо подумать про молодого человека, который когда-то давно вошел в одних плавках в спальню к девушке и долго сидел там, дожидаясь, когда она проснется и поделится с ним теплом своего тела.

Сигарета курилась почти бесконечно. В какой-то момент он ее все-таки затушил, опорожнил бокал и решил прогуляться у берега. Очки он оставил на столе, разулся, закатал брюки и зашагал к пляжу. Ведь именно так поступают те, кто задумал расстаться с жизнью: оставляют записку в обуви, брошенной у края моста? Почему, думал он, люди всегда снимают обувь, но остаются в носках, и что, интересно, происходит с их бумажниками, часами, за что наказывать часы, всю жизнь прослужившие вам верой и правдой?

Тут ему стало смешно. Он услышал собственное хихиканье.

Одного он постичь не мог – почему ее всякий раз обуревала такая злоба, стоило ему подобраться к правде. Чем сильнее он убеждал ее в том, что она Марья, тем ершистее она делалась. Это же ее скрипка, почему она отказалась ее забрать, хотя уже знала, что он не лжет, хотя вспомнила ту аварию, вспомнила, с каким звуком падала машина, с каким ломались ее кости, вспомнила пьяного водителя – ходили разговоры, что его тело не просто вылетело наружу, но и упало в море, его так и не нашли. Se l’hanno mangiato i pesci – его рыбы съели, такие ходили разговоры. Но ему все было не выбросить из головы тот миг, когда она подошла к его столику, опустила ладонь на скатерть и осведомилась, почему он не предупредил ее об аварии, – как будто это он был во всем виноват, и, чтобы подчеркнуть свою правоту, она дважды стукнула по столу. Никогда он не забудет этого жеста и последовавшего за ним «ладно» с улыбкой, как будто она не хотела его обидеть, как будто они всегда пребывали в мире, как будто война и мир были в конечном счете неразличимыми соложниками.

И был еще один момент – когда она поплыла с ним к скале и он помог ей выбраться из воды. Какой дивный момент – тут и боги умрут от зависти.

Понятное дело, они завидуют.

В ту ночь он дошел по берегу до места, где раньше находился маяк. Он и сейчас видел его таким, каким сохранил в памяти и каким его запечатлел Альберти менее чем через десять лет после войны, но еще и таким, каким она его описала: «Приземистая лачуга, сложенная из булыжников, со странной круглой надстройкой сверху, откуда вырывался слабый луч, чтобы предупредить моряков о скалах и отмелях». Ее слова. В точности как на фотографии. Позднее, когда он уже вернулся к себе в номер, в голове все зудела одна мысль. Да, прекрасно, что они сколько-то времени провели вместе, но, если подумать, вот они провели это время вместе – и больше у него не осталось почти никаких дел. Он так долго этого ждал, и вот оно случилось и завершилось: случилось и завершилось, повторил он про себя.

Случилось и завершилось, – прошептал он беззвучно, когда вскоре после чистил зубы, случилось и завершилось – когда прочитал несколько страниц и почувствовал, что того и гляди задремлет, случилось и завершилось – когда совсем уж приготовился выключить ночник и подумал о своей жизни, которая случилась шесть десятков лет назад и скоро завершится – да почему бы и нет, подумал он. Да почему бы и нет.

И тут раздался стук в дверь.

Я знал, я это всегда знал, – подумал он.

– Войдите.

Она была одета точно так же, как когда стояла перед ним, положив ладонь на стол. Та же блузка, свитер, цепочка, та же прическа. Только помада потускнела.

– Дорасскажи историю, – потребовала она, снимая льняную шаль и усаживаясь в кресло рядом с кроватью.

Он хотел было зажечь свет, но она его остановила.

– Историю, – повторил он с печальной улыбкой. – Мне не позволили взглянуть на тело. Через несколько дней хотели увезти ее вещи и одежду, но я не позволил. В комнате ее все осталось так, как было при ней. В каждый приезд я обязательно поднимаюсь наверх, сажусь на ее кровать, думаю о ней. Мне случалось прилететь из самого Перу, только чтобы переночевать в ее постели. И только в эти ночи я спал беспробудно. Мне случается с ней разговаривать, случается воображать себе ее ответы. «Я стал таким старым», – говорю я ей. «Да, ты стал старым, ты и выглядишь старым, дорогой мой дорогуша», – отвечает она. А я спрашиваю, помнит ли она скалу, порез на запястье, швейную машинку, а она отвечает, что помнит, разумеется, помнит. Но мы так ни разу и не произнесли слова «любовь».

– А почему?

– Наверное потому, что это было больше чем любовь, а может, это и вовсе было что-то другое. Но оно никуда не делось – и пусть остается. До сих пор та единственная фраза, с которой она обратилась ко мне сорок с лишним лет назад: «Ты собрался плавать у меня в спальне?» – наполняет мою жизнь улыбкой.

Рауль ее не видел, она сидела у него чуть за спиной, и ему это нравилось. В какой-то момент – когда их внезапно окутало молчание – ему показалось, что она, возможно, ускользнула, вышла из его комнаты или не приходила вовсе.

– Зачем ты сегодня пришла? – спросил он.

– Потому что ты этого хотел. Потому что на самом деле мне было бы жаль, если бы пути наши разошлись. Потому что я видела, что тебя что-то терзает, и это после такого дивного дня.

– Мы теперь оба умеем читать мысли?

– У меня был хороший учитель. Но ты все-таки дорасскажи историю, – попросила она, и он услышал, как она пододвинула кресло ближе к кровати.

Он рассказал, что, пока она росла, он следил за ней неусыпно, пытался не вмешиваться, но всегда знал, где она живет, в какой школе учится, в какой университет собирается поступать, с кем дружит и делит квартиру. Он не терял надежды, что она научится играть на скрипке, но этого не случилось.

– И, если честно, часть моей души все ждала, чтобы ты стала старше.

– Старше Марьи?

– Да, в противном случае ты бы вряд ли согласилась со мною заговорить, а уж пообедать и подавно.

Она слегка качнула головой, как будто упрекая его за что-то, что не умела облечь в слова – пришлось довольствоваться жестом.

– А почему ты не хочешь меня отпустить, забыть, чтобы все это ушло в прошлое?

– Думаешь, я могу, особенно после сегодняшнего? Ты сама-то можешь?

– Попытаюсь.

– А я что, не пытался? Ты хоть представляешь, какое ты мне подарила счастье? В моем случае речь шла не о скорби. И даже не о трауре. Твоя смерть меня даже не опечалила. Я просто лишился половины тела, половины жизни – а может, и всей. В результате я прожил чужую жизнь, не свою. Я перестал быть собой. Однако я мастерски лицемерил перед другими. Год за годом, оставшись один – в душе, одеваясь, в постели, если я был один в постели, на кухне, где я воскресным вечером сам себе нарезал овощи, – я вслух бормотал твое имя, Марь-я, прекрасно понимал, как это смехотворно, но для меня было счастьем уже то, что имя это существует в моей жизни, что я могу его произнести, а произнеся, вступить с ним в беседу, как вот сейчас беседую с тобой. И в какой-то момент я понял, что просто не могу тебя не увидеть. Не ради того, чтобы еще раз пережить случившееся четыре десятка лет назад. Я просто хотел, чтобы ты оказалась рядом – на час, на день, о большем я и не чаял просить.

– И?

– Я мог выждать дольше, я и так долго ждал, пусть пройдут еще пять недель, пять месяцев, пять лет. Но время мое почти вышло, и сейчас я поведаю тебе то, что поведать всего труднее: что со мной будет дальше. Для меня все решится совсем скоро. Я смеюсь при мысли о том, что меня ждет: новые родители, новая школа, братья и сестры, а потом долгие годы, когда пути наши будут пересекаться, но мы ни разу не остановимся, лишь станем порой оборачиваться, обмениваться мимолетным взглядом, и только, потому что еще не время, время не пришло, это не наше время.

– И сколько лет, Рауль?

Она впервые назвала его по имени. Его это обрадовало и тронуло.

– Сколько? Не хочется тебе говорить.

– Почему?

– Очень много.

– Все-таки скажи.

Он чуть помедлил:

– Триста двадцать четыре года. Восемнадцать раз по восемнадцать лет.

– Но мы и дальше будем тосковать друг по дружке?

– В один прекрасный день – став уже старой и седой – ты увидишь молодого человека: он выйдет из машины, или приблизится к тебе в лобби гостиницы, или переступит порог концертного зала, и ты скажешь: я его знаю, это его я встретила много лет назад в той гостинице на юге Италии, и он еще уверял меня, что знал меня в прошлой жизни. Это будет тот молодой человек с фотографии – именно поэтому я тебе ее и отдал. И я тоже буду сталкиваться с тобой раз за разом, но буду слишком стар или слишком молод, и ты будешь слишком стара или слишком молода. И все же наш день настанет, я тебе обещаю, хотя не могу себе даже представить, как будет выглядеть наша планета.

– Ненавижу расставания, особенно после сегодняшнего дня. Ты вселил в меня страх перед годами одиночества, которые ждут впереди. Хуже того, я теперь боюсь, что моя нынешняя жизнь и еще восемнадцать повторений моей жизни лишены всяческого смысла. Что мне делать со всеми этими жизненными сроками? Так долго ждать не в силах никто.

– Мы все обречены на одиночество, все до единого. Ты умерла в одиночестве. В одиночестве умру и я. Когда машина падала, ты выкрикивала мое имя, и я зову тебя по имени каждую ночь своей жизни. Настанет день, когда судьба совместит наши с тобой календари, и, если повезет, мы проживем вместе семьдесят долгих лет – чтобы потом никогда больше не встретиться.

Он почувствовал, как внутри все рвется, и умолк.

– Ты хоть представляешь, каким это было немыслимым счастьем – дважды с тобой пообедать, прогуляться под солнцем, поплавать вместе, позволить себе вообразить, что я снова молод и ем фрукты на скале возле старого маяка, которого уже давно нет?

– А о каком будущем для нас ты мечтал в это время? – спросила она.

– Ни о каком. Я надеялся, что ты полюбишь молодого человека, которым я был когда-то. Я хотел, чтобы ты посмотрела на меня и сказала, что все помнишь, что ты сорок с лишним лет страдала, сама не зная, что страдаешь, что ты невыразимо благодарна мне за то, что я вернул тебя сюда.

– Ты действительно что-то сотворил с яхтой? – поинтересовалась она.

– Да, – ответил он.

– И когда ты нас отпустишь?

– А когда бы ты хотела?

– В пятницу. То есть у нас еще два дня.

– Еще два обеда, две прогулки по нашему берегу, к скале, может, и в дом мы заглянем тоже.

А потом он спросил – не мог не спросить:

– А ты взойдешь на борт, когда я отпущу яхту?

– Не знаю. Да. Нет. Не знаю.

– Придется. Но завтра, очень рано утром, нам бы сделать одно дело.

– Дело?

– Я хочу сводить тебя на кладбище. Показать ее могилу. И, как в стихе, мы положим на ее могильный холм ветви остролиста и вереск.

– Зачем?

– Затем, что тогда для меня круг замкнется. В самый последний момент ты уйдешь отсюда вместе с друзьями и, возможно, не станешь более верить ни слову из того, что здесь случилось, и, оглядываясь назад, назовешь все это стариковским бредом, стариковскими выдумками. Но если ты увидишь могилу, образ мой навсегда запечатлеется в твоем сердце. Я любил лишь тебя одну и буду любить долго, очень долго после того, как меня не станет. Я хочу, чтобы через годы ты вернулась сюда – возможно, с мужем, с детьми, а может, и одна – да, может, и одна. У меня нет наследников, так что дом я оставлю тебе. Три дня назад подписал завещание. Пообещай мне лишь одно. Что ты похоронишь меня с ней рядом.

Он повернулся к ней:

– Не замерзла?

– Закоченела.

Этого слова он не забыл.

И ждал целую жизнь, чтобы услышать его из ее уст.