На следующий день компания молодых американцев появилась в обеденной зоне примерно тогда, когда остальные доедали десерт. Рауль приступал ко второму блюду – как всегда, в одиночестве. Заметив, американцы тут же его поприветствовали. Марк даже похлопал его по спине этаким закадычным панибратски-покровительственным жестом, в который одновременно вложил и свою заслуженную благодарность, и желание стереть из памяти тот жалкий облик, в котором он, увечный атлет, скорее всего, предстал накануне. Американцы спросили, не хочет ли Рауль, когда они поужинают, присоединиться к ним в гостиничном баре.

– С превеликим удовольствием, – ответил джентльмен из Перу.

Изначально они планировали сходить в один из горных ночных клубов, теперь же решили остаться в гостинице.

– Мы вас приглашаем. Говоря точнее, приглашаем от имени Малькольма. Мы ему про вас рассказали – он очень расстроился, что не сможет с вами познакомиться.

Приглашение угоститься за чужой счет Рауль некоторое время обдумывал – и, судя по всему, жалел, что так поспешно согласился – уже не откажешься. А потом добавил:

– Скажите Малькольму, чтобы сегодня, перед закрытием торгов, был поосторожнее со спонтанными транзакциями. Потом он, скорее всего, не сможет одну из них отозвать или изменить, но в его силах подстраховаться, захеджировав риски. Не забудьте.

Бэзил повел рукой в стиле «примем к сведению», однако Рауль, наставив на него вилку, настойчиво произнес:

– Передайте ему прямо сейчас, моментально.

– Моментально – в смысле моментально?

– Совершенно верно, – кивнул Рауль. – Звоните!

– Я не имею ни малейшего понятия, какого рода сделки он проворачивает, – объяснил Рауль собравшимся вокруг него, – но точно знаю, что эта сделка опасная и он должен провести продажу до закрытия сегодняшних торгов.

Звонок состоялся. Продлился он всего несколько секунд. Ангелика выхватила телефон и сказала Малькольму, что очень скучает. Он тоже по ней скучал.

– Малькольм вас благодарит, – сразу после этого обратилась она к Раулю.

Ближе к ночи, когда они собрались в крошечном баре и заказали выпить, Марк заметил, что, если Рауль умеет так точно предсказывать волатильность рынка, ему стоило бы заработать на этом собственное состояние.

– Дело в том, что в рынках я не смыслю ровным счетом ничего. А кроме того, мне очень страшно рисковать средствами, которые мне оставили мои почтенные родители. Да, я умею предугадывать опасности, а также действия, равно как и козни, других людей. Однако в прошлом мне случалось проявлять трагическую слепоту – величайшая в моей жизни катастрофа обрушилась на меня совершенно внезапно. Бывали и другие печальные случаи, когда мои предсказания оказывались совершенно неверными. А вот что касается дней рождения и прошлых событий, это мне совсем не сложно. При этом я знаю, что Нью-Йорк сегодня ждет некое потрясение. Вот увидите: через полчаса, перед самым закрытием торгов что-то случится.

Пока они смаковали напитки, Рауль предложил в ближайшие дни – если они не найдут для себя более интересного занятия – отвезти их посмотреть одну занятную вещь. Кто-то из них читал «Энеиду»?

Фрагментами читали многие.

– Благодаря американскому образованию в области свободных искусств, стоившему нашим родителям целое состояние, – пояснил Оскар. – И все равно дальше отрывков дело не пошло. То есть мы ничего не знаем.

– Именно так, – подтвердила Марго.

– Мы изучали современную поэзию и современную философию, даже современную грамматику. Но путем, как сказала Марго, ничего не освоили, – добавил Оскар.

– «Путем»? – поддразнила его Марго.

– «Должным образом». ἀπολογίζομαι[2].

Все рассмеялись.

– Слава базовому университетскому курсу греческого языка.

Все подняли тост за свою альма-матер.

Рауль не вполне понял причину их смеха, но вдаваться не стал. Лишь добавил, что, если им интересно, он может свозить их туда, где раньше находились Кумы, одно из мест, где останавливался в своих странствиях Эней, после того как покинул Карфаген. Там же, у озера Аверно, кстати, находится вход в Аверн[3], врата мира мертвых.

– А вы там бывали? – спросила Марго.

– Да. Но один – никогда.

– Почему? Я б с удовольствием съездил, – сказал Пол.

– И я тоже, – присоединилась Ангелика.

– Это бы очень понравилось Феллини: компания друзей пробирается по каменистой расселине в мир мертвых, туда, где, как им сказали, течет священная река Стикс. Там вы увидите поля скорби, lugentes campi, где разбитые сердца делятся своими горестными историями любви со всеми прохожими, что соглашаются помедлить в пути и выслушать: Федра, покончившая с собой из-за любви к пасынку после того, как поведала ему о своей сердечной муке; Дидона, которая развела костер и бросилась в него, – и Эней смотрел, как она сгорает заживо, с борта своего корабля, уходившего в Италию; Прокрида, которую по ошибке заколол копьем ее возлюбленный; и горемычная Кенида, поятая богом и вымолившая себе право стать мужчиной, чтобы никто более не смог ее изнасиловать. Полагаю, всем вам хотя бы раз в жизни доводилось гореть заживо, получать удары копьем и переживать изнасилования, путь и не наяву?

– Без комментариев, – отреагировал Оскар, вызвав взрыв хохота.

Ответа, однако, не последовало.

– Значит, доводилось, – заключил Рауль.

– Кого ж в этой жизни не обижали. Я, впрочем, не верю, что люди способны покончить с собой от любви. Это такая пошлость, такой китч.

Это произнесла Марго.

– Я однажды едва не покончила. Вернее, серьезно, очень серьезно это обдумывала, – вставила Эмма. – Но мне не хотелось прибегать к физическому насилию или таблеткам, поэтому я решила заморить себя голодом. Почти получилось. Но потом в один прекрасный день я увидела человека, который ел ржаной хлеб с очень жирным сливочным сыром и пил красное вино, и я сказала себе: «Все, хватит!»

– Спасение через сыр – это вполне в духе Эммы, – высказался Оскар.

– Поля lugentes и не для меня, – прервала его Клэр, обычно тихая – она работала учительницей, – хотя я провела два года в этих полях, мечтая о дружбе с одной женщиной.

– Марисоль? Ты снова про Марисоль? Клэр, ну кончай ты с этим, пожалуйста, сколько лет можно хныкать?

Опять Марго.

Клэр ее будто и не слышала.

– Человек не может не знать о чужой любви, даже если эта любовь ему и не нужна. Марисоль знает, – произнесла Клэр. – Я знаю, что она знает.

– А вы, Рауль? Доводилось ли вам бывать в lugentes campi? – обратилась к Раулю Клэр.

Рауль ответил не сразу, повременив:

– Доводилось. От этого не оправишься. От ушиба остается след, его уже не выведешь. Можно ли оправиться от родительской любви? От бездушия первого учителя арифметики? От подростковой влюбленности? Попробовать можно, и многие из нас живут с уверенностью, что оправились, но вдруг приходит понимание, что одни и те же ошибки мы совершаем раз за разом не потому, что выбираем не того партнера или не умеем любить, а потому, что ни одна новая любовь не способна исцелить ту давнюю рану. Новая любовь способна ее замаскировать – и многим из нас этого хватает.

– Вас ранили так больно? – поинтересовалась Марго.

– Да, было дело. Но лишь один раз.

– И?

– Я никогда об этом не говорю.

– То есть так и не оправились, – объявила Марго, явно довольная тем, что смогла заработать очко, переиграв джентльмена из Перу.

– Меня ранил рок, не она. Вернемся к Аверну. – Было видно, что Рауль пытается сменить тему. – Посетив место, где находится вход в подземный мир, вы увидите, как там маются мертвые души, жалуются на всякое разное – у кого-то сердца полны сожалений, у кого-то угрызений совести, есть и те, что дожидаются, когда их позовут в верхний мир, чтобы они объявили, кем хотят стать после возвращения к жизни, – не понимают они, почему, ожив снова, почти все опять поступают не так, как надо. Мы возвращаемся, чтобы внести в свою жизнь корректировки, ибо почти все прожили ее неправильно.

– А почему они опять поступают не так, как надо?

– Почему? Потому что никто не хочет принимать себя в своем истинном виде. Каждый требует себе обличия, которое считает наилучшим, в надежде, что в этом обличии в нем полюбят того, кем он не является и никогда не станет. А крошечное чудо жизни – крохотулечное, но самое из всех непостижимое – состоит в том, что иногда случается нам встретить людей, которые видят нас истинных и в этой истинности нас приемлют, – вот только именно таких людей мы чураемся сильнее всего, именно их впускаем в свою жизнь с недовольством, пренебрежением и безграничной апатией, а случается, что и с ненавистью. Вот только в тот миг, когда двоим выпадает полюбить друг друга истинных, время для них останавливается, и если не доведется им умереть вместе, то переживший другого уже не в силах ни оправиться, ни забыть, ему остается лишь ждать новой встречи – до которой кто знает сколько еще жизней. Цитируя Шекспира, «“я” и “ты” для них совпало»[4]. Твоя любовь всегда возвращается. Ныне и присно. Но ожидание мучительно – ибо ты жаждешь не только жить вдвоем, но и умереть вдвоем. Видите ли, переменная тут жизнь, не любовь.

Все сидели, ошарашенные словами Рауля.

– Так что я бы хотел завтра утром пригласить вас всех к кипящим серным кратерам Поццуоли, рядом с которыми, как рассказывают, Эней спустился в подземное царство, там же Улисс разговаривал с мертвым Ахиллом, а потом вдруг, без всякого предупреждения, столкнулся с собственной матерью и спросил: «Как, мама, и ты тоже умерла?», после чего трижды попытался ее обнять и трижды хватал лишь пустой воздух. Но ведь и всем нам случается обнять воздух при попытке прикоснуться к тому, кто нам дорог, но исчез из нашей жизни. Мы, знаете ли, и сами становимся воздухом. А подумайте еще про всех тех людей, о существовании которых мы не знаем вовсе, но которые каждую ночь обнимают нас в своей вымышленной жизни. Для них мы тоже воздух, как для нас воздух наши собственные потайные любови.

– Вас послушать – загробный мир совершенно реальная штука. Он что, действительно существует? – спросил Пол.

– У Гомера.

– А Гомер не врет, – добавила Марго. – Вы мне дурите голову. Я же вижу.

Тут пришел официант с новыми напитками, и незнакомый аромат, исходивший от мартини, вдруг заполнил все тесное помещение.

– Что это за невероятный запах? – изумился Бэзил.

– Всего лишь лимоны, что растут на побережье Амальфи, – пояснил Рауль. – Подобных им нет во всем мире. Не попробовав их, никогда не узнаешь, что такое настоящий лимон. Ну-ка. – Рауль подозвал официанта и попросил принести свежий лимон и фруктовый нож.

Официант вернулся с блестящим плодом и остро заточенным ножичком.

Рауль взял лимон в левую руку и стал лоскутками срезать кожуру, передавая эти лоскутки Полу, Ангелике, потом Бэзилу, а потом уже всем остальным, в том числе и трем туристам, случайно услышавшим, как он воспевает лимоны.

– Доводилось ли вам нюхать такой лимон? – осведомился Рауль.

– Никогда! – хором прозвучало в ответ.

Марго последней получила лоскут кожицы и едва ли не с неохотой взяла его из руки Рауля.

– Он вас не убьет, – заметил Рауль, поняв, что ей явно не по душе лимоны – или он сам. Он будто не замечал ее плохо скрытой враждебности. Марго, едва понюхав, обронила кожуру в ближайшую пепельницу.

Остальные продолжали нюхать свои кусочки и расставаться с ними не собирались. Марк свой держал в руке и время от времени подносил к носу.

– Теперь вы знаете, почему я каждый год возвращаюсь в Италию, – заметил Рауль.

– Понюхать лимонную кожуру? – Марго с вечным своим сарказмом.

– Не исключено, что вы правы, – ответил Рауль. – Бывает, что самыми прекрасными оказываются самые простые вещи: запах лимона, несколько тактов бетховенского квартета, мощное сияющее плечо женщины в купальнике, лежащей на пляжном полотенце, морской вид Дюфи[5] или просто улыбка на лице любимого человека.

– А можем мы добавить к этому списку шотландский «Каол айла»?[6]

– И греческие оливки!

– А индийские манго?

– Французское фуа-гра.

– И Пять золотых колец![7] – прозвенел голос Оскара.

Все расхохотались.

А потом один из них внезапно задал вопрос:

– Когда вы научились лечить людей?

Рауль улыбнулся, как будто заранее почуяв, что этот с виду безобидный вопрос – лишь первая пуля перед залпом новых вопросов.

– Точно не помню, но если оглянуться вспять, то, наверное, тогда, когда сам покалечился и приложил руку к покалеченному колену. Мы все инстинктивно дотрагиваемся до ушибленной части тела. Вот и я дотронулся до колена. Через пять секунд после того, как я до него дотронулся, боль прошла. Я подумал, что оно так со всеми. Когда я в детстве играл со сверстниками, если кому-то случалось ушибиться в парке или в песочнице, все сразу же прикладывали ладонь к больному месту. Как-то раз я увидел: один мальчик дотронулся до ушибленного колена, но боль не прошла, он продолжал плакать. Я в буквальном смысле протянул ему руку помощи. Боль тут же отступила. Он рассказал про это своей матери. Я ждал, что она примчится и рассыплется в благодарностях, но она вместо этого запретила мне прикасаться к ее сыну. «Niente stregonerie, capisci!»[8] – сказала она, приняв меня за какого-то колдуна. Я пришел к выводу, что совершил очень плохой поступок. И после этого, если кому случилось ушибаться, я не вмешивался, просто смотрел, как он мучается. Когда у моей мамы выходил камень из почек и однажды ночью она проснулась от невыносимой боли, я спросил, может ли она мне указать, где болит. Она показала на поясницу и на оборотную сторону почки – ей даже было не определить, в каком месте находится очаг боли. Я попросил ее положить мою ладонь на нужное место, но не хотел ей говорить, почему об этом прошу, – боялся, что она тоже сочтет меня колдуном. Она взяла мою ладонь и поместила примерно туда, где находился источник боли. От боли она избавилась за несколько секунд. Как и от камня – он оказался крошечным и вышел через пару часов. Я отнекивался, что не имею к этому никакого отношения, но именно тогда все понял окончательно. Мама никогда не заговаривала про тот случай. Но я уверен, что и она все поняла. Через несколько лет у нее случилось воспаление на ноге, и она спросила, могу ли я что-то сделать. Я, разумеется, сделал – с тем же результатом.

– А сколько вам тогда было лет?

– Семь. Но про свой дар я узнал года в два, а может, и раньше.

– Вы помните себя в таком возрасте? Обычно никто себя и в три года не помнит.

Рауль молча опустил взгляд в бокал с мартини, где плавала лимонная корочка, потом посмотрел на ошкуренный лимончик, который лежал, нагой и истерзанный, рядом с полной вазочкой арахиса. Все, кто находился в баре, ощутили, что ему в голову пришло что-то очень важное, но он не в настроении это обсуждать.

– Я возвращаюсь, – сказал он наконец, подняв одновременно и глаза, и бокал, будто выражая поддержку и сочувствие, – он явно понимал, что на него устремлены все взгляды.

– Вы возвращаетесь, – повторила Эмма. Помолчав: – Что это значит – «вы возвращаетесь»?

Рауль еще раз сокрушенно посмотрел в бокал, явно пытаясь уйти от объяснений. Отломил кусок от хлебной палочки, которую подали вместе с мартини, вставил в рот наподобие сигареты.

– Меня это нервирует, – сообщила Клэр.

– Ладно, последний вопрос – и больше не буду, обещаю, – сказала Эмма.

– Давайте, – не отказал ей Рауль, снова улыбаясь лукавой улыбкой человека, слышавшего подобное уже много-много раз. Он взял бумажную салфетку, стер с бокала конденсат и, довольный видом бокала, пригубил его.

– Что вы имеете в виду под «возвращаться»? – спросила Эмма.

Рауль снова оглядел всех сидящих.

– Я не хочу никого смущать или расстраивать, равно как и не хочу напускать ненужную таинственность. Тем не менее я отвечу на этот вопрос, а потом можно мы перейдем к другим темам?

– Хорошо.

– Суть в том, что мы все возвращаемся. На попытки возвращения мы тратим куда больше времени, чем нам кажется. Мы это называем фантазиями, грезами – у этого явления есть самые разные имена. Но все мы уползаем в прошлое, каждый своим неповторимым путем. Путь этот известен лишь немногим, большинство из нас никогда не находит нужной двери, а ключа к этой двери и тем паче. Мы лишь бредем на ощупь в темноте. Некоторым из нас даже кажется, что мы вовсе не с планеты Земля, что мы приблудились из какого-то другого мироздания и только прикидываемся обычными землянами. А ими ни один из нас не является. Мы с тем же успехом могли явиться с Марса или, как вот оно в моем случае, из очень дальнего места – или с очень далекой планеты – под названием Перу, которого для меня, по всей видимости, уж и не существует. Некоторым ведом путь назад, другие не найдут его никогда.

– А вы из какого разряда? – спросила Марго, которая, судя по всему, все-таки слушала и даже отвлеклась от молодого человека, присоединившегося ради нее к клану у барной стойки.

– Порой этот путь мне ведом. – Потом, не дождавшись отклика: – Порой я веду по нему других.

– Стоп-стоп, – прервала его Эмма. – Что вы хотите сказать – «веду этим путем»?

Тут лицо Рауля внезапно стало серьезным.

– Это значит, что я могу отвести вас обратно в края, которые были вам ведомы давным-давно прежде.

– Прежде чего? – Судя по тону, Эмма стремительно теряла терпение.

– Прежде, чем ты родилась. Это даже я сообразила, – фыркнула Марго.

Рауль правильно спрогнозировал ситуацию. После этого обмена репликами всем присутствовавшим страшно захотелось задать собственные вопросы, что и объясняло внезапно воцарившуюся тишину: собеседники парили над ним, точно птицы, что кружат в нерешительности, прежде чем опуститься на нужную ветку.

– Скажем так. Мы все помним, что раньше были иными сущностями. Для кого-то это мираж, для кого-то – зыбкое ощущение, что давным-давно он был кем-то другим где-то в другом месте, – давайте назовем это внутренним «я», сущность которого не столь текуча, как нам хотелось бы думать. Но вот в чем загвоздка. – Рауль умолк, будто бы собираясь с мыслями, и снова пригубил бокал.

– И в чем загвоздка? – поинтересовалась Марго, для которой молчание сделалось невыносимым, а еще ей хотелось и дальше задираться – хотя бы ради того, чтобы раз и навсегда доказать, что джентльмен из Перу просто выдумал всю эту лажу.

– Не исключено, что это наше другое «я» – не почившее «я», но «я», живущее в другом месте прямо сейчас, пока мы выпиваем в этом изумительном отеле.

– Вы хотите сказать, в параллельной вселенной.

– Называйте как хотите. Суть в том, что «я» может быть много – есть пока не проявленные, подобные крошечным, еще не оплодотворенным яйцеклеткам; есть состоявшиеся, есть дожидающиеся своего конца. Каждый из нас – целая совокупность «я», причем некоторые из них заключены не в нас, но в других людях: именно поэтому нам случается мгновенно признать чужого человека: дело в том, что это мы сами, но в чужом теле.

Рауль выгреб из вазочки несколько ядрышек арахиса и начал медленно их пережевывать.

– Многие из вас хотя бы однажды звонили по старому номеру, зная, что он вам больше не принадлежит?

Никто за столом не признался, однако все нервически захихикали.

– Вы не решились сказать в открытую, что все-таки пытались, но ваш смех подтверждает мою правоту: вы все звонили по старому телефонному номеру. И что же вы сказали тому, кто снял трубку – если ее вообще сняли? «Добрый день, я – это вы, только постарше, приветствую вас от всей души»? Или, может, наоборот: «Я – тот я, которым ты пока не стал или не стала». Давайте я задам вам другой вопрос: многие из вас проходили мимо квартиры, в которой вам когда-то довелось жить, и поднимали голову, чтобы выяснить, горит ли свет в окнах у того, кем вы были раньше?

Снова нервическое хихиканье.

– То-то! А многие из вас искали былого возлюбленного или возлюбленную, чтобы проверить, жив ли еще тот влюбленный человек, которым вы раньше были, – и, к крайнему своему изумлению, обнаруживали, что совершенно не прочь заново вступить в те же отношения, пусть даже фамилию предмета вам уже не вспомнить, хоть тресни?

Без ответа.

– Может, вы уже не тот человек, которым были когда-то, но что, если человек этот вовсе не умер, но продолжает жить в некой теневой юдоли, чтобы у нас было право сказать, что жизнь наша наполнена нашими теневыми «я», которые таскаются за нами повсюду и манят нас в разные направления, хотя мы вроде как просто живем свою жизнь – все эти «я» претендуют на наше внимание и наше время, претендуют на собственное право жить – если только мы их послушаем и поддадимся! А если, допустим, время от времени меняться ролями и превращаться в теневое «я» человека, которым вы были две минуты назад? А потом отставлять эти соприкосновения с новым «я» в сторону ради третьего «я» и четвертого? А что, если все мы – не более чем бесконечная партия в трехкарточный «Монте»[9] с колодой из перетасованных внутренних «я»? Мы все приторговываем теневыми «я». Старое «я», новое «я», теневое «я», «я» номер тринадцать или номер пятнадцать, «я», которым мы всегда себя считали, но которым не сделались, «я», которое позабыли в уголочке, да так и не забрали, невоплощенное «я», которое уже не воплотится, хотя кто знает, притом что мы одновременно и боимся, и уповаем, что в один прекрасный день оно к нам явится и вырвет нас из рук того типа, в облике которого мы прожили много лет. Впрочем, как я уже сказал, душу нам бередит не одно только прошлое. С той же силой нам бередит ее то, чего еще не случилось, потому что теневые «я» и теневые жизни постоянно подстерегают в тени кулис. Мы постоянно переосмысляем и выдумываем заново и прошлое, и будущее. Случается, оказавшись на улице или в набитом автобусе, мы вдруг осознаём: сегодня и только сегодня человек, с которым мы переглянулись или пересеклись, – это очередной вариант кого-то – это мы знаем точно, – кого мы любили раньше и еще полюбим потом. Кроме прочего, этот человек запросто может оказаться нами в другом теле. И прелесть всего этого в том, что другие люди ощущают это столь же отчетливо, сколь и мы. Кто этот другой человек – мы или наш суженый, с которым нам жизнь за жизнью случается разминуться? Мы в других – не это ли определение любви?

Оскар хотел было что-то сказать, но передумал и промолчал.

– Позвольте мне этой мыслью и закончить, раз уж я сумел удержать ваше внимание, хотя, возможно, и наскучил вам до смерти. Что важно – не знать, что где-то есть, было или может быть наше другое «я». Важно, друзья, установить с ним контакт. «Только связывай». Нет на свете ничего сложнее. Вы подумали, это случайность – что ваша яхта застряла здесь, или что у Марка заболело плечо, или что нам всем тут выпал этот дивный и необычный вечерок? Может, да, а может, и нет. И на этой нотке предлагаю выпить еще по мартини. На сей раз я угощаю.

И потом, вдруг вспомнив:

– Позвоните Малькольму!

– А вы что, еще не знаете, как он поступил? – язвительно бросила Марго.

– Знаю, конечно. Но хочу, чтобы остальные услышали правду от него лично.

Бэзил взял свой телефон и соединился с Нью-Йорком.

Когда Малькольм ответил, Бэзил включил громкую связь.

– Я сам не знаю, что меня заставило последовать совету этого чудика, с которым вы познакомились на пляже, но можете ему передать, что, если бы я выделил ему десять процентов того, что благодаря ему не потерял, он стал бы миллионером.

Рауль хмыкнул при слове «чудик».

– Передайте, что он мне ничего не должен, рад был помочь. Но он может, если хочет, сделать солидное пожертвование в любой фонд, который помогает глухим. Один мой очень добрый друг был глухим…

Малькольм услышал голос Рауля и понял, что включена громкая связь.

– Простите, старина. И еще раз большое спасибо. Мне нужно бежать. Будут другие прозрения – не молчите.

Все обрадовались тому, что Рауль одержал победу.

– Итак, вы возвращаетесь, – произнесла Марго.

– Итак, я возвращаюсь, – подтвердил Рауль.

– И можете брать с собою других?

– Вы хотите сказать – играть роль гида в путешествиях во времени?

– Можно это и так сформулировать.

– Могу.

– А кого бы вы взяли, будь у вас выбор?

Рауль обвел всех восьмерых взглядом:

– Я бы выбрал Оскара.

– Почему меня?

– Потом поймете. Оскар должен вспомнить, что когда-то он жил в Антверпене и звали его Кристофель Лёвен, – начал Рауль. – Мать Кристофеля была тяжело больна, однако, несмотря на болезнь, прожила долгую жизнь, ему же приходилось ухаживать за ней днем и ночью, поэтому он так и не обзавелся женой. Вернее, такие он о себе пускал слухи. В течение дня ему выдавалось всего два-три свободных часа, чтобы писать письма для тех, кто сам не владел грамотой, или для тех, кто предпочитал диктовать ему свои послания, поскольку им нравился его почерк, а все остальное время он читал и писал собственные письма – письма к бесконечному числу корреспондентов в Европе, России, Северной и Южной Америке, все на безупречном французском, который он выучил в школе и отточил до совершенства. Слог у него был бойкий, и все адресаты неизменно ему отвечали – литераторы, композиторы, философы, политики, в том числе граф Кавур, Луи-Филипп, императрица Евгения, Иван Тургенев, Франц Лист. Когда через много лет маменька его скончалась, он уже успел превратиться в пожилого человека, имевшего единственную страсть – писать письма и пополнять огромную коллекцию марок, к каждой из которых прилагались конверт и письмо. Эта коллекция бесценна. Про нее прослышал дальний младший родич и, унаследовав все имущество Кристофеля, попытался продать ее надежному перекупщику, вот только скончался за несколько дней до совершения сделки. Никто не знает о ее существовании.

– И где она?

– Осталась лежать на чердаке, – пояснил Рауль.

– А здание сохранилось?

– Вы хотите знать, не сгорело ли оно, не погибло ли во время войны от бомбежки? Нет.

– А вы адресок случайно не помните? – поинтересовался Оскар.

Рауль рассмеялся.

– Помню. Я вам его дам. Вам только-то и нужно, что прийти туда и заявить, что вы внук дальнего родича Кристофеля Лёвена и пришли забрать пакет, который он вам оставил. Домом владеет пожилая дама, которая всегда знала, что от этого самого родича не будет никаких неприятностей. По моим понятиям, вы законный владелец. Вы человек речистый и сумеете ее очаровать.

Оскар явно смутился, не понимая, дурят его или нет.

– Как я уже сказал, главное – установить контакт. Между отдельными искривлениями времени – это вам скажет почти любой физик – порой возникают зазоры не толще листа папиросной бумаги. Щелка эта быстро затягивается, и следующей возможности приходится ждать поколения, века, а может, и тысячелетия.

– Но мне все же стоит туда съездить?

– Безусловно, – ответил Рауль. – Это изменит вашу жизнь, позволит вам бросить нынешнюю работу, выплатить долги за учебу и уплыть в море с молодым матросом, который две ночи назад дал вам поносить свою шляпу.

– Вы просто ужас, – сказал Оскар и расхохотался.

– Знаю, – улыбнулся джентльмен из Перу, в высшей степени довольный собою.

– Я знаю, к вам с этим постоянно обращаются, но вы не могли бы сделать мне одолжение? – попросила Ангелика.

– Какое?

– Рассказать про нас, про меня и про Пола?

– Вам представляется, что между вами просто любовь? Ну серьезно, я долго наблюдал, как вы смотрите друг на друга, стоит остальным отвернуться, и складывается впечатление, что вы живете его жизнью, а он вашей. Вы дружите с университета, вы встречались со множеством других людей – вы даже вышли замуж за очень состоятельного человека, к которому хорошо относитесь, но вы его никогда не любили и не полюбите. Что будет дальше – решать только вам. Но если я и могу дать вам совет из собственного опыта, то он таков: не ждите и не отступайтесь – по крайней мере сейчас. За вашей нынешней любовью стоят несостоявшиеся встречи и случайные пересечения на протяжении многих жизней. Вы когда-то жили в Балтиморе, а он в Мехико, встретились вы на судне, которое шло, вообразите себе, в Анкоридж. Вы всё поняли – поняли в первый же миг. Но один из вас путешествовал первым классом, другой – вторым, вы сошли на берег, а он остался на борту – и больше не повстречались никогда. Спустя много лет и еще одну жизнь он работал приказчиком в галантерейном магазине, а вы зашли туда с сыном, чтобы купить мужу подарок, и опять вы оба сразу все поняли, но ни на что не решились. Кто-то из вас помнит этот магазин?

Ангелика с Полом уставились друг на друга.

– Нет, не помним, – прозвучал один голос.

– Понятное дело, не помните. И все же…

– …и все же?

– Магазин находился в Хельсинки, почти у самой верфи. Попробуйте вспомнить вместе. Больше я ничего не скажу.

И Рауль стал рассказывать им про lugentes campi, где собраны все несостоявшиеся любови – в ожидании, ожидании, ожидании.

– Почти все мы проживаем всю жизнь, дожидаясь единственного правильного стечения обстоятельств. Ибо жизнь – это, по сути, зал ожидания. Но вы попробуйте влезть в шкуру мертвых, тех, кто забирает свои ожидания в иной мир и продолжает там дожидаться возможности вернуться на землю и к жизни – чтобы ждать снова. Так что лучше уж тратить время на то, о чем потом пожалеешь, чем всю жизнь дожидаться, когда бытие твое осенят небеса.

Несостоявшиеся влюбленные переглянулись, точно подростки, пытающиеся осознать правду жизни – того и гляди спросят, как же им быть дальше. Они вспомнили, как впервые встретились на регистрации в Новой Англии – какой уж там Хельсинки! Вспомнили, как разошлись в годы учебы.

– Меня унесло в сторону с мыслью, что ты обязательно будешь меня искать, – это оказалось ошибкой.

– Тебя унесло в сторону, и тебе сто раз не сдалось, чтобы тебя позвали обратно.

– В твоей жизни появились другие.

– Сам знаешь, это так, от обиды.

– Разве что поначалу.

– А попытаться нельзя было?

– Попытки были.

– Какие-то уж больно незаметные.

– Вы думали о ней? – спросил Рауль.

– Постоянно.

– А вы это знали? – спросил он у Ангелики.

– Знала, конечно, но перестала верить. Он так тщательно это прятал. Но не было – да и сейчас нет – ни единого дня, чтобы я не ловила себя на мысли: я надеюсь, что он про меня думает.

Марго, прислушивавшаяся вместе с Оскаром, не сдержалась:

– Хельсинки! Каким ветром вас в прошлой жизни занесло в Хельсинки?

– Ты меня спрашиваешь? Его спроси.

Им наконец принесли по третьему бокалу – на этот момент все уже сидели за столом и каждому не терпелось расспросить Рауля о себе.

– А тебе не грустно, что время утекает? – спросила Клэр у Ангелики. – Ты десять лет прожила с человеком, который, возможно, тебе не предназначен, – тебя это не смущает?

– Смущает. Мне от этого очень грустно. Но грустнее всего то, что я ничего не собираюсь с этим делать, хотя и Пол знает правду, и я. Порой решение вести не свою жизнь связано с тем, что мы к этой жизни уже привыкли.

– Нет-нет! – воспротивилась Клэр. – У нас тут сегодня прямо сон в летнюю ночь. Открытие новых далей, исправление ошибок, распутывание судеб – и все можно начать заново.

– Вот что значит для вас это место? – осведомился Рауль. – Ну посмотрите на этот бар. Когда судно встало, мы все выпали из времени. Наши невзгоды остались на том берегу, сейчас-то и предадимся разгулу, и наверняка случится что-то очень хорошее. На сем, дамы и господа, позвольте пожелать вам спокойной ночи. В противном случае завтра на восходе вид у нас будет весьма квелый.