– Вдруг это поможет, – произнес незнакомец. Подошел к их столику, дотронулся до плеча Марка. – Вдохните поглубже и сосчитайте до пяти.

Он появлялся здесь уже три дня подряд, сидел напротив за угловым столом в обеденной зоне у гостиничного бассейна. Он никогда ни с кем не общался, разве что перебрасывался парой любезностей с рослым белокурым официантом, а так держался тихо и отстраненно.

За столом он неизменно сидел в одиночестве, тем не менее никогда не приносил с собой ничего почитать – только записную книжку в зеленом кожаном переплете, которая неизменно лежала перед ним корешком вверх, напоминая крошечную палатку, малюсенькую черную авторучку без клипсы и очки, которые бросал на столешницу, совершенно не заботясь, как именно они приземлятся на скатерть, будто еще не смирившись с тем, что они ему нужны. Лет ему можно было дать шестьдесят с небольшим, щеголеватый, худощавый, подвижный, в тщательно отглаженном двубортном темно-синем летнем пиджаке, льняной сорочке и серебристо-сером галстуке, с многоцветным носовым платком в нагрудном кармане.

Они несколько раз замечали его в лобби и на длинной террасе и начали было гадать, что это за птица, решили, видимо, что это очередной типичный итальянец предпенсионного возраста и неплохого достатка – такие выбирают спа в горах или морской курорт, проводят там отпуск, общаются понемногу, по вечерам играют в бридж и неделю-другую отдыхают от жен, любовниц и внуков. Вот только этот джентльмен не общался, не играл в бридж, не ходил на воды, не брал грязевые ванны и в отличие от прочих постояльцев постоянно просил официантов сделать потише и так приглушенную музыку Вивальди, которую ставили в обеденной зоне у бассейна. Однажды, направляясь к своему обычному столу, он бросил взгляд в их сторону и даже почти незаметно кивнул, поравнявшись, – но при этом не проронил ни слова. Они на приветствие не ответили. Его старосветская любезность показалась им слишком холодной и формальной, и они просто не придумали, что сказать в ответ. Лишь скользнули бессмысленно-озадаченным взглядом по его фигуре, проигнорировав невнятное приветствие и перечеркнув возможность какого бы то ни было продолжения.

– Говорю тебе, он давно на нас пялится, – заметил один из них.

– Чудно́, – согласился второй.

Стол их был одним из самых больших и оживленных в обеденной зоне и занимал изрядный кусок места возле балюстрады с видом на пляж и пристань. После первых их нескольких появлений официанты наспех составили вместе три стола и застелили их длинной скатертью. Когда они, закончив трапезу, уходили, официанты снимали и сминали длинную скатерть и снова ставили столы отдельно. В конце концов, уяснив, что эта компания каждый день завтракает и ужинает только здесь, официанты решили оставить столы составленными до конца их пребывания в отеле. Они были здесь не единственными американцами, однако самыми молодыми и шумными. Когда вечером к их столу подходили двое гитаристов, женщины из компании расплывались в улыбках, поворачивались к музыкантам лицом и с громким смехом пытались подпевать. Все прочие постояльцы говорили тише, ели неспешней, пили куда меньше. Молодые американцы дольше всех засиживались по вечерам, и, когда они заказывали десерт, остальные столики уже успевали накрыть к завтраку.

После ужина большинство пожилых постояльцев предпочитали либо отдохнуть в общем зале неподалеку от лобби, либо поиграть в бридж в карточной гостиной. Для них для всех этот курорт был не тем местом, куда приезжаешь на пару дней: в отеле они проводили недели по три, редко покидая его пределы и общаясь только с другими постояльцами, приезжавшими сюда годами, а то и десятилетиями, изредка выбираясь на экскурсии по окрестностям, чтобы успеть вернуться, немного поплавать, выпить легкий коктейль и съесть изумительный ужин. Шеф-повар – об этом сотрудники постоянно напоминали молодым Signori Americani[1] – был мировой знаменитостью, автором трех кулинарных бестселлеров. После ужина самые пожилые постояльцы прихлебывали минералку и ромашковый чай на веранде или, убоявшись сквозняков, уходили в чайный салон. Этих молодые американцы прозвали «вязальщиками», потому что две самые пожилые дамы часто появлялись со спицами, мужчины же, которые попозже с удовольствием удалялись на патио, дабы обсудить прискорбное состояние дел в итальянской политике, рассаживались по трое-четверо, а слегка замерзнув, отправлялись на боковую. После ужина молодые американцы любили набиться в небольшой бар, где, надо сказать, выбор джина и односолодового виски был получше, чем в большинстве дорогих баров в Англии.

– Интересно, а дамы играют в джин-рамми после дневного сна? – поинтересовалась Марго, одна из американок. Она работала в художественной галерее и редко отказывала себе в удовольствии походя поиздеваться над незнакомыми людьми.

Все засмеялись.

– Наверняка. А знаешь ли ты, что происходит с их мужьями? – откликнулся Оскар, чилиец, закончивший американский университет и наделенный дикорастущим чувством юмора. Он выждал – не рискнет ли кто-то придумать ответ – и, увидев, что ждать бесполезно, предложил вспомнить старый анекдот о том, почему мужья всегда умирают первыми.

– Почему-почему они умирают первыми? – переспросила Марго. Чтобы Оскара подразнить, она сорвала у него с головы морскую фуражку и нахлобучила на себя.

– Потому что уж проще умереть, – ответил Оскар.

Все снова прыснули. Марго вгляделась в двух пожилых дам, уже некоторое время обсуждавших вязальные узоры, и улыбнулась им смутной отрешенной улыбкой.

– Пообещайте меня пристрелить, если в восемьдесят лет я докачусь до того, что буду вязать в отеле, попивая перестоявший ромашковый чай.

С этими словами она вернула Оскару его фуражку, но, чтобы еще раз его подразнить, надела ее на него козырьком влево. Оскар поправил головной убор, однако Марго умудрилась вывернуть козырек вновь, на сей раз вправо.

– Старики слишком долго живут, – обронила она, отпуская фуражку.

Две пенсионерки даже не подозревали, что являются предметом такого неуемного веселья, и, поймав на себе улыбки молодых американцев, сдержанно им кивнули – это можно было принять за молчаливое приветствие.

– Просыпаются, – заметила Марго. – Не будите стареньких уточек.

– Какая ты злюка, – произнес Марк, представлявший в этой компании голос разума.

Марго чуть смутилась, примолкла, а потом пронзила его взглядом и проговорила:

– Знаю.

Затем, видя, что ей не отвечают, прибавила:

– Я просто подумала про свою бабушку. Ей повезло: она умерла во сне. Не хочу я этой докуки – стареть.

– И все равно не стоит такого говорить, – заметил Марк. – Я несколько недель назад потерял бабушку, которую очень любил. – В одежде Марка всегда, даже вне корта, присутствовал хотя бы один теннисный атрибут. Он недавно получил травму и постоянно потирал плечо.

При этом загадочный хорошо одетый джентльмен резко отличался от всех прочих обитателей отеля и явно не нуждался ни в каком обществе, кроме своего собственного. Пол, работавший в Вашингтоне в команде одного конгрессмена, столкнулся с ним в просторном гостиничном лобби и, сам не зная почему, поприветствовал ни к чему не обязывающей улыбкой, которую не успел вовремя спрятать. Джентльмен слегка кивнул, однако не улыбнулся в ответ.

– Он нас терпеть не может, – сообщил Марк.

– А может, он какой-нибудь там наемный убийца, проживающий денежки со своего швейцарского счета, – предположила Марго.

– Не, наемный убийца на последнем задании.

– А кого он убивать собирается?

– Может, кого-то из нас, – предположил Пол.

– А по-моему, он художник, – вставила Ангелика, которая неизменно приходила в ресторан в купальнике и прозрачном парео.

– Может быть.

– Какой-то он слишком старомодный для художника.

– У меня прямо мурашки по коже, – созналась Марго.

После завтрака джентльмен удалялся так же незаметно, как и приходил.

– С заказчиком небось встречается.

– С Моссадом.

– Почему с Моссадом?

– Просто он еврей с виду, да еще и слишком лощеный – рожденные в богатстве такими не бывают. В нем есть что-то скользкое.

– Какая ты злюка, Марго.

После ужина джентльмен любил посидеть в одиночестве на веранде, выкурить сигарету, иногда две.

На третий вечер они поймали его на совсем уж невероятной причуде. Он вернулся к себе, переоделся в плавки, спустился к пляжу и поплыл один в темноту. Американцы не видели, чтобы он снова поднялся по лестнице.

– Прямо так и вижу заголовок: «Наемный убийца покончил жизнь самоубийством».

– Да хватит уже.

– Интересно, что он за птица.

Сошлись на том, что для всех незнакомец – полнейшая загадка. С другой стороны, они постоянно отвлекались и не успевали толком подумать про незнакомца. В мыслях были только удобный отель и соседний пляж. Днем им нравилось плавать и кататься на лодке: они подолгу сидели за завтраком, обедом и ужином, а вечером, выпив в гостиничном баре, отправлялись в горы, повеселиться в одном из многочисленных ночных клубов.

В первый момент ни один из них не сумел сообразить, почему он наконец подошел к их столу и почему обратился именно к Марку. Никто и не успел придумать никакого объяснения, а он уже положил ладонь Марку на правое плечо и при этом не извинился за назойливость, не попросил разрешения, не усомнился ни на секунду в правомерности своего навязчивого жеста. Лишь произнес несколько слов, с плавной легкостью и авторитетом человека, поступающего так далеко не в первый раз.

– Вдруг это поможет, – сказал он.

Все, опешив, вытаращились на незнакомца, выглядевшего сущим карликом рядом с могучим атлетом, он же добавил:

– Нет, не двигайтесь, подождите несколько секунд. – Он тут же начал отсчет: – Пять, четыре, три, два, один. – После чего неспешно отнял руку. – Надеюсь, что боль прошла.

Марк, который мучился болями с тех пор, как травмировал на корте плечо, так изумился явлению седобородого незнакомца в темно-синем пиджаке, что совершенно не понимал, как реагировать, чем отвечать. Но – через несколько минут:

– Поверить не могу, – произнес он, вставая. Все думали, он сейчас оттолкнет наглеца, заедет ему кулаком в лицо. А он вместо этого потянулся левой рукой к правому плечу и принялся его медленно ощупывать, будто пытаясь понять, прошла ли боль вовсе или только сместилась куда-то. – Я не чувствую боли, отпустило, – повторил он ошарашенно. Он продолжал изгибаться, будто проверяя, не болят ли шея, спина, затылок, будто пытаясь понять, как боль, истязавшая его много дней, за несколько секунд отступила лишь потому, что какой-то незнакомец в темно-синем спортивном пиджаке с непозволительной вольностью положил ладонь ему на плечо и отсчитал секунды. – А куда ушла боль? – обратился он к друзьям, похоже, ожидая, что они знают что-то, чего не знает он. Вид у него был по-прежнему ошарашенный, он оглядывался и оборачивался, словно у него в качестве розыгрыша вытянули бумажник и того и гляди перебросят другому гостю. В какой-то момент даже показалось, что он просит своего избавителя вернуть боль на ее законное место.

Боли, однако, не было.

– Боль как верткая рептилия, – произнес незнакомец. – Приходит по собственной воле, живет в теле, сколько ей вздумается, порой до самого конца, но если повезет – улепетывает не попрощавшись.

В первый момент Марк решил было, что незнакомец надумал показать дурацкий фокус, а его без спросу использовал в качестве реквизита. Фокусник делает вид, что угадал выбранную вами карту, но вы-то знаете, что это надувательство. Он распиливает женщину надвое, но вы уже сто раз видели, как это делается. Он вытаскивает монетки у вас из уха, и вы хохочете как трехлетка, хотя и знаете наверняка, что вас обвели вокруг пальца. А порой кому-то удается вас загипнотизировать и заставить публично произносить такие вещи, которые вы себе бы и на ухо не прошептали, но вам прекрасно известно, что это надувательство. В редких случаях фокусник соглашается объяснить зрителям суть фокуса – и стоит всем прийти к убеждению, что они поняли, в чем тут штука, и то-то теперь подурачат других, хлоп – и объяснение оказывается очередным хитрым фокусом: знаешь ты ровно столько же, сколько и в начале представления.

Но тут все произошло на самом деле. Незнакомец сказал правду, боль даже не дала себе труда бросить «адье».

– Вы хотите сказать, это насовсем? – спросил Марк. – Или я сосчитаю до трех – и она вернется?

Незнакомец посмотрел на него с покровительственной улыбкой, как Иисус, надо думать, смотрел на Лазаря после воскресения, типа: «Уверуй, брат, и будет все тип-топ».

– И я могу выкинуть все эти лекарства, которые меня заставили накупить за последние недели?

– Ну, в принципе, можете спустить их в унитаз, – подтвердил незнакомец, едва ли не фыркнув от удовольствия. – Все с вами в порядке, уж вы мне поверьте.

– И вы это делаете… бесплатно? – спросил Марк, взволновавшись, что ему сейчас выкатят счет.

– Совершенно бесплатно, – подтвердил джентльмен. – По доброте душевной.

– И безвозвратно? – поинтересовался наконец Марк, пытаясь шутливой ноткой сгладить свое уничижение.

– Безвозвратно.

– То есть все? – не унимался Марк.

– Все.

– Серьезно?

Старший собеседник посмотрел на младшего, Марка, загадочным взглядом.

– Видите ли, я не уличный фигляр и это не цирковое представление, – произнес он наконец на безупречном оксфордском английском с легчайшим оттенком испанского акцента. – Даже от моего столика было видно, что вы мучаетесь от боли, я разглядел, что вы корчитесь и замираете, и мне захотелось ее прогнать. Вот и вся история. Даю вам честное слово.

Ощутив тяжесть повисшего меж ними молчания, незнакомец хотел было щелкнуть каблуками, развернуться и отойти к своему столику, но тут Марк пригласил его присоединиться к ним на десерт и бокал вина. Он хотел еще добавить несколько слов благодарности, но незнакомец остановил его отрывистым жестом, а на приглашение безыскусно ответил:

– С удовольствием.

Они сдвинули стулья потеснее, чтобы вместить дополнительный – его к столу принес долговязый официант.

– Для меня это будет второй бокал вина и десерт. А я стараюсь ограничиваться одним.

Он спросил, что привело их в это место.

В ответ они почти все расхохотались и принялись обводить взглядами стол, как бы прикидывая, кто лучше расскажет общую историю.

– Нас пригласили, – ответил Бэзил, юрист из крупной фирмы, специализировавшейся на слияниях. – Пригласил друг, он арендовал яхту, на которой мы все сюда попали. Но ему в последний момент пришлось остаться в Нью-Йорке, он не смог поехать с нами в Лиссабон. В результате мы все поднялись на борт в Лиссабоне, да так с тех пор и путешествуем в надежде где-нибудь с ним встретиться.

– Но почему вы здесь? – поинтересовался незнакомец.

– С двигателем что-то случилось, пришлось прервать путешествие. Механики говорят, что устраняют поломку, но, если честно, уж больно нам всем хорошо здесь, в этом отеле, на этом пляже, тем более что все оплачено. Как по мне, пусть сколько хотят, столько и устраняют.

– Согласна, – кивнула Эмма. – Поломка поломкой, а лично я готова разобрать вещи и угнездиться здесь на всю жизнь, вместе со своими кистями и холстами, рядом с этими прекрасными видами, да еще и на удалении от Нью-Йорка и всех самцов нашего биологического вида. – Помолчав, она добавила: – Я Эмма.

– Изумительно: тесная дружеская компания и частный круиз. – Незнакомец добавил, что завидует их духу товарищества.

– Ну, мы все десять лет назад закончили университет. И принесли клятву.

– Какую клятву?

– Первый из нас, кто разбогатеет, зафрахтует яхту и пригласит остальных в круиз. Из присутствующих миллионером не стал никто, а вот Малькольм стал и сдержал обещание.

– Только сам он не с вами, потому что у него работа.

– Только сам он не с нами, потому что у него работа, – эхом откликнулась Ангелика с ноткой ехидства в голосе – она как бы упрекала Малькольма за то, что он слишком печется о своих миллионах, тогда как в жизни есть вещи и поважнее. – А вы расскажите нам о себе, – попросила она.

– Меня зовут Рауль.

Воспоследовали представления, рукопожатия. Марк, Бэзил, Эмма, Клэр, Ангелика, Пол, Марго и Оскар. Их за столом было восемь человек, и Бэзил даже и не сомневался, что Рауль не запомнит все имена. Однако Рауль пожимал всем руки, явственно показывая, что внимательно выслушивает каждое имя. Марк поинтересовался, давно ли он здесь. Десять дней. А откуда он? Изначально из Перу, однако учился в Англии, Франции и Соединенных Штатах. Он здесь впервые? Нет. С самого раннего детства приезжает почти каждое лето. Ему по-прежнему принадлежит дом на холме, но он там никогда не ночует – дом сдан одному другу семьи. А куда он двинется дальше? Назад во Францию, ответил он.

– Я просто некоторым образом привязан к этому месту, – добавил он в качестве пояснения.

– Некоторым образом привязаны? – чуть насмешливо повторила Марго. – Что бы это могло означать? Человек либо привязан к чему-то, либо нет.

Рауль повернулся к ней с улыбкой от уха до уха, явно позабавленный этой беспричинной подколкой.

– Ну я, наверное, привязан к нему сильнее, чем готов это признать. – Он, похоже, спокойно относился к поддразниванию, а Марго своим жизнерадостным видом умела открывать даже задраенные двери.

– А почему вы к нему привязаны сильнее, чем готовы это признать? – озадаченно спросила Марго, которая намеренно повторяла его слова, поскольку, ощутив в них некую расплывчатость, хваталась за любую возможность заставить его перейти к сути.

– Вы не обращайте внимания на ее нахальство, – вмешалась Эмма. – Ей как вожжа под хвост попадет, ее уже не остановишь. Она просто заигрывает.

– Мне это нравится. В результате я, возможно, скажу больше, чем обычно говорю совершенному незнакомцу.

– Я вовсе не совершенна, – отрубила Марго. – Это вам кто хочешь скажет.

Рауль посмотрел на нее, еще раз улыбнулся, помолчал немного, а потом тихонько добавил:

– Нет, вы совершенны. И вы это прекрасно знаете. Хотя в одном вы, пожалуй, заблуждаетесь.

– Это в чем же?

– В том, что мы не знакомы. – Тут, заметив, что она опешила от его слов, он решил не распространяться.

– А что, знакомы? – спросила она, улыбаясь нервной, неуверенной улыбкой. Она – это следовало из выражения ее лица – протянула ему надежную веревку, чтобы он мог повеситься. – Впрочем, вы же за нами наблюдали несколько дней. Разумеется, вы о нас кое-что знаете.

– Мы знакомы не поэтому.

Плечи Марго напряглись.

– Ну послушаем, – сказала она с провокационной улыбкой.

– А вам двоим, похоже, весело, – заметил Оскар. – Когда мы в последний раз видели, чтобы Марго улыбалась?

– Она никогда не улыбается, – сообщил Марк.

– Я не улыбалась, – возразила Марго.

Повисла пауза. Джентльмен попросил второй бокал вина.

– Для меня это будет третий, – сообщил он, будто бы признаваясь в собственной слабости. – Недопустимый прецедент. – А потом обронил: – Ваше имя Марья.

– Мое имя Марго. – Она больше не пыталась смягчить резкость тона.

– Я готов поклясться, что при рождении вас нарекли Марьей.

– Почему?

– Раз вы спрашиваете, то, видимо, уже знаете ответ.

Она смотрела на него с нарастающим неудовольствием, однако решила удержаться от скандала.

– Мама хотела назвать меня Марьей, папе нравилось имя Маргарет, вот они и порешили на Марго. Только этого никто не знает. Откуда вам это известно? Вы ее знали – вы знали мою маму? – Голос ее звучал сердито, она будто бы рвалась в бой.

– Я про вас про всех многое знаю.

– Вот как? А что, например?

– Сейчас скажу. Но при одном условии. Во-первых, можно мне ломтик кассаты? Она очень хороша, именно поэтому я ее никогда не заказываю.

Бэзил подозвал официанта.

– Ну и что именно вы знаете? – спросила Марго.

Рауль поспешно отхлебнул из бокала.

А потом, повернувшись к Марку и небрежно придерживая двумя пальцами наполненный заново бокал, он произнес коротко:

– Двадцать два.

Марк с любопытством посмотрел на него.

– И чего двадцать два? – поинтересовался он.

– Вы и сам прекрасно знаете, – ответил Рауль.

Марк действительно был озадачен. Но потом до него дошло.

– Вы справлялись про меня у портье! – воскликнул он.

– Нет, не справлялся. Тем не менее двадцать второе января, верно?

Марк обвел стол взглядом и буквально почувствовал себя полым и прозрачным, точно почти пустая бутылка вина в стеклянном ведре с ним рядом.

Если бы не плечо, он бы давно от этого отмахнулся. Он не верил в потусторонщину, терпеть не мог легковерных, а набожная одухотворенность любителей порассуждать про ауры и астральные дома доводила его до исступления. Впрочем, сейчас он почувствовал сомнения.

Рауль обвел стол взглядом.

– Я, к примеру, могу сказать, что вы родились в мае, – обратился он к Клэр. – А вы двое родились в августе, – он повернулся к Ангелике и Полу, – что говорит о многом. А вы, – он посмотрел на Бэзила, – в ноябре.

Молчание за столом. Рауль назвал месяц рождения двоих оставшихся.

Никто не стал возражать.

– Вы меня пропустили, – объявила Марго.

– Знаю.

– Ну и?

– Вы родились в високосный год, не так ли? – Он повернулся к Марго. – Вам что больше нравится, двадцать девятое февраля или первое марта? Выбирайте сами.

Она онемела от изумления.

– Давайте за это выпьем, – предложил Бэзил, оборачиваясь к официанту, который как раз откупоривал новую бутылку вместо опустевшей.

– Вы нас в интернете нашли, – догадался Бэзил. – Трюк – проще не бывает.

– Вовсе нет, – ответил джентльмен из Перу. – А теперь позвольте обратиться к вам, Бэзил, – добавил он тоном, вдруг начисто лишившимся игривости. – У вас был брат-близнец, но он умер в утробе, и к моменту вашего рождения от него не осталось и следа.

– Чушь полная, – объявил Бэзил, пытаясь сдерживаться и говорить любезным тоном. Потом он добавил – по лицу скользнул сарказм: – Вы намекаете на то, что я каннибал и съел собственного брата?

– Такое случается чаще, чем вы думаете.

– Фу, гадость какая, – вставил Марк.

– Если вы мне не верите, напишите прямо сейчас сообщение своей маме в Новый Орлеан и спросите, не ждала ли она близнецов.

– А откуда вы знаете, что она живет в Новом Орлеане?

Рауль, даже не взглянув на Бэзила, уставился на пустой бокал и ответил:

– Просто знаю.

– Но откуда вы можете знать про близнецов? – не унимался Бэзил. – Получили доступ к больничным архивам? Или, может, были знакомы с моей мамой, или с ее гинекологом, или еще с кем?

– Я не люблю копаться в семейных тайнах. Близнец погиб – и покончим на этом, – отрезал Рауль.

Бэзил взял телефон и начал писать матери сообщение.

– Посмотрим, что она ответит, – сказал он, продолжая качать головой – отправленный матери вопрос ему казался сущим абсурдом.

– Я и так знаю, что она ответит, – ответил Рауль.

– Ой, да не слушай его, – бросила Марго, ерзая на стуле и с каждой минутой заводясь все сильнее. – Бэзил, это просто одно большое надувательство. Он все выяснил в интернете. Может, он гостиничный фокусник, лицедей, развлечение, положенное нам в комплекте с завтраком, вайфаем и кабельным телевизором. – Она повернулась к Марку. – Излечение плеча ведь тоже было надувательством?

– Ну, возможно, это эффект плацебо, – предположил Марк. – Но, если честно, боль действительно прошла.

– Если вы считаете меня жуликом, давайте я выскажусь конкретнее. – Рауль повернулся к Эмме и произнес: – Два месяца назад вы потеряли близкого человека.

– Да.

– Вы взяли поносить его часы, но так и не вернули.

– Да.

– Реверсивные часы с голубым циферблатом.

– Именно.

– Речь о вашем отце.

Эмма ошарашенно умолкла. Подбородок у нее дрожал, она явно с трудом сдерживала слезы.

– Я забрала их себе, потому что знала, что он умирает, и не хотела их оставлять в доме, куда все время приходили сиделки. В моменты помрачения начинала надеяться, что верну их, когда ему станет лучше. Но откуда вы об этом знаете?

– Потом объясню. Но это я точно не мог посмотреть в интернете, верно? – добавил он, поворачиваясь к Марго, которая по неизвестной причине разозлилась пуще прежнего, подалась вперед, обвела стол взглядом, встала и произнесла:

– Пойду прогуляюсь.

Рауль поднял голову, взглянул на нее:

– Не уходите так сразу. Пожалуйста.

Марго не ответила, просто придвинула стул обратно к столу. Ножки громко скрипнули. После чего она будто приросла к месту.

И тут Бэзил произнес:

– Ну вот. – Он получил сообщение от матери из Нового Орлеана.

– И что пишет твоя мама? – поинтересовалась Марго.

Бэзил уставился на Рауля:

– Вы правы. Похоже, она действительно ждала двойню, но родился только один ребенок. Мама спрашивает, как я это выяснил, а я, если честно, без понятия, что ей сказать.

– Ничего не говорите.

– Все это делается чудовищно неприятно! – воскликнула Марго, вскочила и поспешно удалилась.

– Похоже, я ее расстроил, – заметил Рауль, поворачиваясь к остальным со страшно удивленным видом.

– Ну, с Марго никогда ничего не скажешь заранее.

– Ладно, допью вино на донышке и вернусь к себе, – решил Рауль.

При этом он не сводил глаз с Ангелики и Пола.

– Вы ведь не женаты, верно?

Пола этот вопрос, судя по всему, ошарашил, и он чуть помедлил с ответом.

– Я нет. Она замужем. А я думал, вы все знаете, – не удержался он от подначки.

– Знаю я вот что. В университете вы были влюблены друг в друга, верно? Но никак этого не проявляли. Никто ничего не знал. Вы и сами не знали или не хотели знать и с тех пор мучительно пытаетесь не знать и дальше – прямо сейчас, среди друзей, за столом. Я пока говорю правду?

Пол посмотрел на Ангелику, очень скованно улыбнулся, а потом, повернувшись к ней, произнес:

– Не исключено, что в его словах есть доля правды.

Ангелика ответила не сразу.

– Возможно, – вымолвила она, потом умолкла, а после тихим голосом, с неловкой улыбкой попыталась свести сказанное к безделице: – Тебе не кажется, что Рауль пытается нас провести, ну чуточку, чуть-чуть?

– Разве я сказал что-то не так? – сокрушенно поинтересовался Рауль.

– Не. Мы-то это давным-давно знаем, – вмешался Бэзил. – Все присутствующие это подозревали. И сколько прошло времени, прежде чем это всплыло?

– Всего десять лет, – смущенно сообщил Пол.

– А мне кажется, что пятьдесят, – со смехом добавил Оскар.

– На самом деле, – произнес Рауль, – прошло три века.

– У вас в вашей коробке с фокусами есть еще сногсшибательные откровения, старина? – поинтересовался Оскар.

Рауль не ответил. Только поднялся.

– Довольно магии для одного сеанса, – сказал он и воспитанно, без звука придвинул стул к столу.