— Запереть ворота! — взревел Якоб.

Интересно, как часто он выкрикивал этот приказ. Осаждённые за́мки, окружённые города, отчаянная оборона. Интересно, сколько из них закончилось хорошо.

Никто не хочет видеть в лидере сомнения.

Зубы Якоба и так всегда были стиснуты, но он стиснул их ещё сильнее. Потом весь собрался и с героическим усилием поднял правую ногу над седлом, но дёрнулся слишком сильно, зацепился, и дальше пришлось тащить её обеими руками. Вниз он соскользнул с грациозностью срубленного дерева, да и суставы у него гнулись примерно так же. Когда сапог коснулся земли, Якоб оступился, и его пульсирующее колено едва не подкосилось.

Господи, как же больно нынче ездить верхом. Почти так же больно, как ходить.

Зарычав, он выпрямился и захромал под потоками дождя. Его тело, всё избитое и переломанное, так часто разорванное и сшитое заново, было склонно сдаться. Только упрямое нежелание падать заставляло Якоба хромать дальше. Нежелание падать, и клятвы.

— К оружию! — рявкнул он, когда двое гвардейцев захлопнули ворота на скрипучих петлях. По крайней мере, голос ещё звучал. — Или идите в дом! — мальчик с щёткой для чистки лошадей замер посреди двора, и Якоб, схватив его за воротник, повёл к гостинице. — Позаботься о раненых! — это была старая привычка: брать на себя командование. — Привяжите лошадей! — чтобы сокрушить хаос и превратить его в порядок любым доступным способом. — У кого есть луки — на стены! — хорошо, что в нём всегда было то, благодаря чему люди подчинялись.

Только заставляя всех шевелиться, он двигался сам.

Фургон, опрокинувшись, оставил рваный след в грязи, а затем на боку врезался в фасад гостиницы. Но замки́ выдержали, слава Богу и святому Стефану. Очень хорошие замки́. Якоб лично в этом убедился. Одна лошадь всё ещё слабо брыкалась возле обломков, скребя копытами землю. Слишком ошеломлённая, чтобы понять, что дорога уже кончилась. Или слишком упрямая, чтобы принять это.

Такие состояния Якоб отлично понимал.

Давным-давно, когда он был оруженосцем, его задачей было оказывать милосердие раненым лошадям. Тамплиерское милосердие: один удар, между глаз. Распознай безнадёжных и отсеки их. Как якорь на тонущем корабле. Оцени оставшиеся силы и спаси то, что можно спасти.

— Где барон? — Якоб схватил Батисту за расшитый лацкан. — И где новичок? Трупощуп?

Она горько покачала головой.

— Надо было уходить после Барселоны.

Якоб хмуро посмотрел на ворота, где гвардейцы забивали замшелый брус в ржавые скобы. Хмуро посмотрел на покрытые вьюнками стены и на их осыпающиеся зубцы. Хмуро посмотрел на единственную покосившуюся башню, на увитые плющом конюшни, на саму гостиницу. Оценил пару сильных сторон их положения и множество слабых.

— Нам всем надо было уходить после Барселоны. Видела, кто за нами гнался? Твои глаза лучше моих.

— Я их видела, — сказала она, играя желваками.

— Сколько человек?

— Достаточно. — Копна её вьющихся волос блестела от капель дождя — похоже, где-то на дороге она потеряла свою шляпу, вместе со всем чувством юмора. — Но не уверена, что это были люди…

Капитан гвардейцев пытался выпутаться из своего сюрко. Золотая нить, которой был вышит круг Спасённых, распустилась, зацепившись за его доспехи.

— Кто посмеет напасть на нас? — бормотал он, дрожащими пальцами пытаясь распутать узлы. — Кто посмеет напасть на нас? — молодой человек, слишком юный для всего этого, с тонкими усиками, какие отращивают юноши, думая, что так будут выглядеть старше, хотя на самом деле только подчёркивают свою юность. Но Якоб старался не судить людей за плохие решения.

В конце концов, сам он посвятил плохим решениям всю свою жизнь.

— Скоро узнаем. — Он вытащил кинжал и одним решительным ударом перерезал распустившиеся нити. — Луки на стены, капитан, прямо сейчас. — Парень, моргая, уставился на него, и Якоб схватил его за сюрко и притянул к себе. — Никто не хочет видеть сомнения.

— Точно… луки. — И он принялся указывать людям на лестницы. Суй задачи им прямо в лицо, чтобы они не заметили смерть, которая поджидает их за спиной.

Якоб медленно наклонился. Набрал горсть земли. Растёр её воспалёнными ладонями, между ноющими пальцами.

— Что вы делаете? — спросила принцесса Алексия.

Она выглядела ещё менее царственно, чем обычно. Её мокрые волосы распустились и прилипли к бледной щеке, одежда забрызгалась грязью, одна костлявая рука потирала другую. Но Якоб давно усвоил, что нельзя судить о чьих-то качествах по внешнему виду. Изящество и величие проявляются самыми удивительными способами, в самые удивительные моменты. Для него самого изящество и величие теперь недостижимы. Сгинули в прошлом. Но, может быть, получится расчистить путь другим.

— Старая привычка, — сказал он, медленно выпрямляясь. — Научился у старого друга. — Старого врага. Он подумал о лице Хана ибн Хази, когда тот растирал ладонями грязь пустыни. О той невозможной улыбке, в то время как люди вокруг него ярились и плакали. Глаз спокойствия в урагане паники. — Знай землю, на которой будешь сражаться. Сделай её своей землёй. — Якоб постарался повторить улыбку Хази. И пускай от этого заболела старая рана под глазом. Та, что нанёс ему Хази. — Мужайтесь, ваше высочество.

— Мужаться? — прошептала она, а затем вздрогнула от громкого рёва за стенами. Едва ли это было похоже на голос человека. Скорее на рёв сердитого быка.

— А лучше, взъяритесь.

— Хороший совет, — сказал герцог Михаил, обнажая меч. По тому, как он его держал — легко и непринуждённо, как столяр держит молоток, — можно было понять, что это далеко не в первый раз.

— Защищайте племянницу. — Якоб хлопнул его по плечу, направляясь к воротам. Они качнулись от сильного удара снаружи, и брус подпрыгнул в скобах.

Это напомнило ему осаду Трои во время Второго священного похода. Сотрясающие землю удары тарана по трижды благословенным дверям. Щепки, летящие от перекладин, толстых, как корабельные мачты. Ведьминский огонь, мерцающий между балками, когда епископ Отто, вскоре ставший святым Отто, возносил молитвы каждому архангелу по очереди под неземной аккомпанемент боевых песен эльфов за стенами.

Это напомнило ему битву в болоте Ратва. Шероховатая земля на рукояти меча. Капли дождя на лице и холодный, резкий и чистый воздух в лёгких.

Это напомнило ему тот день, когда они штурмовали башню в Коргано — едкий, кислотный запах горящей соломы, визги раненых, панику умирающих.

Но когда достигаешь определённого возраста, всё начинает о чём-то напоминать.

Ворота снова содрогнулись.

— Что мне делать? — спросила Солнышко, пристраиваясь рядом с ним.

— Выживи. — Якоб ухмыльнулся ей. Ухмыльнулся эльфийке. Как же всё меняется. — Всегда выходит дерьмово, а, Солнышко?

— Обычно это занимает немного больше времени. — Она натянула капюшон, глубоко вдохнула и исчезла. На мгновение он увидел в дожде некое пространство, где она была. Или где её не было. Потом даже это исчезло.

Дождь лил всё сильнее, ветер кружил по двору, развевая плащи гвардейцев, заставляя табличку «Гремучего Медведя» плясать на скрипучей цепи.

Якоб сбросил щит со спины. Поморщился от боли в плече, просовывая левую руку через ремни.

— Спокойно! — полурёв-полурык, который он отточил до смертоносного звучания на сотне полей сражений. — Спокойно!

Можешь сколько угодно сомневаться до боя. Можешь шлифовать сожаления после. Но пока идёт бой, твоя цель должна быть ясна. Убей врага. Не умри сам.

Он вытащил меч. Поморщился от застарелой боли в пальцах, сжимая рукоять.

Как же всё меняется. Но как же всё остаётся прежним.

Снова рёв из-за ворот. Ещё один сокрушительный удар по обветренному дереву.

— Готовьсь! — заорал он.

Клятвы удержат его на ногах, когда плоть ослабеет. Когда мужество ослабеет. Когда ослабеет вера.

Мир может сгореть дотла и развеяться, и всё может быть потеряно, но его слово останется в силе.

Ворота снова закачались.

* * *

— Алекс, ты ранена?

Она услышала слова, но нихера не понимала их смысл. Тупо уставилась на герцога Михаила, или на своего дядю, кем бы он там ни был.

— А? — и она вздрогнула от грязи, брызнувшей на лицо.

Во дворе царил хаос. Лошадей тащили в маленькую конюшню, которая не могла вместить и половины такого количества, развевались гривы, стучали копыта, солдаты орали и визжали, спеша на стены.

У одного гвардейца, кажется, даже моложе неё, сломалась пряжка шлема, и тот всё время падал ему на глаза — парень поправлял его, но шлем тут же снова съезжал.

Дождь уже хлестал и брызгал из сломанного жёлоба. Одного гвардейца стащили с седла, и он сжимал руками обломанное древко стрелы, торчавшее из живота.

— Это плохо? — рычал он. — Плохо?

Алекс не была лекарем, но отчётливо понимала, что стрела в человеке — явно не к добру. Стрелы очень острые, а тело — простое мясо.

Дядя потряс её за плечи.

— Ты ранена?

Он уставился на её седло, и Алекс увидела, что оттуда тоже торчит стрела. Тёмное и на удивление длинное древко, с красивыми полосками на оперении.

— Ох, — сказала она. Если бы она сидела на лошади по-мужски, то стрела пронзила бы ей ногу.

Того гвардейца положили на землю и стащили его кольчугу. Поддоспешник под ней пропитался кровью, белая кожа стала скользкой. Слуга её дяди, Евсевий, тряпкой протёр рану, а из неё хлынуло ещё больше крови. Он всё вытирал её, а кровь всё текла и текла.

— Ох, — повторила она и заметила, что схватилась за собственный живот на месте раны у парня. Колени дрожали, волосы липли к лицу, и её тошнило. Все инстинкты кричали бежать, но куда?

— Сколько их? — закричал кто-то.

— Где стрелы?

— Боже, помоги нам!

— Спокойно! — рявкнул Якоб из Торна. Ворота содрогнулись, Алекс вздрогнула и сделала нервный шаг назад, в никуда, а затем резко обернулась, когда что-то рухнуло на землю позади неё.

Один из гвардейцев упал со стены. Или его сбросили. Потому что следом кто-то спрыгнул на него сверху, вонзил копьё в грудь и пригвоздил к земле.

Кто-то. Или что-то. Оно выпрямилось перед слезящимися глазами Алекс, оставив копьё в трупе. Вместо человеческого носа у него была длинная морда, покрытая рыжеватой шерстью, одно острое ухо торчало вверх, а другое болталось с чёрным хохолком на конце. Существо уставилось на Алекс янтарными глазами. Глазами лисиц, которых она привыкла видеть на свалках по ночам, где они возмущённо наблюдали за ней, словно говоря: «И что ты забыла в нашем городе, сука?»

— Спасительница, убереги нас… — услышала она, как выдохнул брат Диас.

Алекс замерла, когда существо выхватило кривой меч из-за пояса, увешанного оружием, оскалило мелкие острые зубки и с пронзительным воплем ненависти, замахнулось на неё.

Лязгнула сталь — герцог Михаил оттолкнул Алекс в сторону, приняв удар на свой клинок, и отвёл в сторону, остриё едва не задело её плечо. Взмахом запястья он перешёл от парирования к выпаду, шагнув вперёд так, что его клинок пробил кожаную куртку лисолюда и резко выскочил обратно.

Из-за бурого меха сложно было разобрать выражение морды, но лисолюд взвизгнул и рухнул на колени. Его меч звякнул, когда он схватился за рану, и между мохнатых пальцев хлынула кровь.

— В гостиницу! — герцог Михаил ткнул пальцем в двух гвардейцев. — Ты и ты, с нами!

Он втолкнул Алекс в дверь, в низкий общий зал с корявыми стропилами, где пахло луком и разочарованием. Убогое место даже по её меркам, которые до недавних пор были самыми низкими в Европе. Хуже того, фургон пробил рваную дыру в стене и обрушил кусок потолка. За стойкой, покрытой обломками штукатурки, съёжился пухлый мужчина.

— Что происходит? — пропищал он.

— Человек, — бессвязно пробормотала Алекс, — и лиса.

— Проклятые эксперименты Евдокии, — ругнулся дядя. Он схватил трактирщика за грязный фартук и подтащил к себе. — Где задняя дверь?

Мужчина указал дрожащим пальцем в темноту около камина, где в почерневшем очаге трещала пара поленьев. Евсевий двинулся туда, вытаскивая топорик.

Герцог Михаил сунул что-то в безвольную руку Алекс. Кинжал, с перекрестьем в форме змейки с рубиновыми камнями вместо глаз.

— Возьми. — Он сжал её пальцы вокруг рукояти. — И будь готова использовать.

Он провел её через общий зал, в другой его руке сверкал красным меч. Под столом съёжились двое постояльцев. Служанка с большой родинкой прижалась к стене, вцепившись обеими руками в кувшин.

Снаружи кто-то вопил, скрежетал металл, доносились рёв и мычание, как на горящей ферме. В ворота билось что-то тяжёлое, и меньший из двух гвардейцев вздрагивал от каждого удара. Сзади к нему жалась горничная в перекошенном чепце, по её лицу текли слёзы, и она сжимала сумку с гребнями, маслами и пудрами, которые вдруг стали реликвиями исчезнувшего мира.

Видимо, не у одной Алекс планы пошли прахом.

Евсевий добрался до задней двери и прислонился к каминной стене, держа одну руку на задвижке. Осторожно приоткрыл её, выглянул наружу, и на его лысую голову упала полоска света. Он кивнул своему господину.

Герцог Михаил облизнул губы и тихо заговорил.

— Держись поближе ко мне. — Он огляделся, пока Евсевий шире открывал дверь. — И приготовься бежать…

Два полена в камине вдруг жарко вспыхнули, и дверь сорвалась с петель.

Ветер хлестнул Алекс волосами по лицу, безумный свет залил низкую комнату.

Герцога Михаила отбросило, словно игрушку, его меч со звоном отлетел в угол.

Горничная взвизгнула и уронила сумку, рассыпав все флаконы и пудры.

Через опалённый дверной проём проскользнула женщина. Очень высокая, очень стройная, в одеянии, расшитом стрелами и рунными кругами. Её глаза сияли отражениями огоньков, которые теперь горели по всей комнате. Настоящая колдунья.

— Я не помешала? — спросила она. Алекс отступила назад, споткнулась о подол платья и рухнула навзничь.

Большой гвардеец что-то крикнул, шагнув вперёд, а затем всё его тело внезапно охватило пламя: загорелось украшенное кру́гом сюрко, волосы завились, закрутились и разлетелись, словно горящая солома.

Тьму пронзили жгучие линии. Служанка завизжала, забилась на земле, её ноги загорелись. Меньший гвардеец развернулся и хотел убежать. Колдунья указала на него, и он упал, пополз, его доспехи засияли, как подковы на наковальне кузнеца, а затем его сюрко загорелось, и он стал извиваться, выть и царапать себя, а от его спины повалил пар.

Алекс отползала на заднице по груде разбитых флаконов горничной, не в силах даже вдохнуть, чтобы закричать, задыхаясь от запахов гари, горелой плоти и цветочных нот пролитых духов.

Она всё ещё держала кинжал в потной руке, но даже и не подумала его использовать. Держала только потому, что забыла, как разжимать руку.

Колдунья глянула в её сторону своими яркими глазами и улыбнулась.

— Куда это ты собралась?

* * *

Брат Диас молился.

И далеко не в первый раз. В конце концов, молитвы для монаха — всё равно, что камни для каменщика: без них действительно не обойтись. В монастыре он читал их в церкви на рассвете, в полдень и вечером, иногда проводил для местных службу, пару обрядов омовения и одно чуть разочаровывающее отпевание. Но и без того молился немало — о том, чтобы его, наконец, заметили, чтобы братья завидовали, а мать гордилась — и ему нравилось верить, что он действительно в этом преуспел. Хвалил себя за глубокое знание псалмов.

И только в этот миг смертельного ужаса он осознал: хотя его уста и произносили эти слова, но сердце в них никогда по-настоящему не участвовало.

Теперь же он молился всем сердцем.

— О, Боже, — выдохнул он, сжав дрожащие руки и обратив взор к плюющимся небесам, — Отче, о, свет мира, низринь очищающий огонь и избави нас от тьмы.

Ворота гостиницы сотряслись от сокрушительного удара, вылетел ещё один огромный осколок, отскочил от земли, пролетел через двор и с грохотом упал на пострадавший фургон.

— Спокойно! — прорычал Якоб из Торна.

Как кто-то может сохранять спокойствие, когда атакуют такие существа — ни люди, ни звери, а их некий нечестивый сплав? Изуродованный труп того, кого убил герцог Михаил, лежал в луже крови. Да, двуногий, да, с человеческим оружием, но эти глаза, всё ещё таращившиеся в небо, несомненно, были лисьими. Дыхание Спасительницы, эти пушистые уши!

Брат Диас упал на колени в грязь, сжимая в руках деревянный круг на шее — символ Спасительницы, путь на небеса.

— О, Святая Дщерь, блаженная жертва, милостью своей бесконечной защити нас.

На парапет взобралась огромная фигура в шипастых доспехах и замахнулась огромным топором на двух папских гвардейцев. На нём рогатый шлем, сначала подумал брат Диас, но, прищурившись, разглядел сквозь морось, что рога растут из головы. Чудище взревело в дождь и следующим ударом сбило со стены кричавшего гвардейца в фонтане крови.

Если человечество было создано по образу и подобию Бога, то что же это за чудовищные искажения святого замысла? Брат Диас читал слухи о таких вещах в самых фантастических монастырских фолиантах, но все они были далеки от праведного света Церкви и таились на краях карты, где картограф просто рисует свои догадки.

Он сунул руку за воротник, вытащил серебряный флакон — священную кровь святой Беатрисы — и сжал его вместе со святым кругом. Сейчас ему пригодилась бы любая частичка божественной помощи.

— О, блаженная святая Беатриса, даруй мне непобедимую веру свою, бесстрашное мужество своё. Прости мне слабость мою и будь со мною в час испытаний.

Кто-то закричал. Один из гвардейцев, пронзённый стрелой, свалился со стены, проломил соломенную крышу сарая и теперь слабо стонал среди обломков. Что-то запрыгнуло через зубцы стены на дорожку, с которой упал гвардеец. Женщина с одним луком в руках, ещё с одним за спиной, и по меньшей мере с тремя колчанами стрел… а ещё с большими, длинными и согнутыми ногами, как у кролика.

Это была не крепость кругоносцев, укреплённая Белым Искусством Веры, а просто ветхая гостиница с обваливающейся стеной едва ли выше человеческого роста. Брат Диас зажмурился и взмолился ещё горячее, чем когда-либо прежде, и слёзы покатились из-под его воспалённых век.

— Знаю, я — недостойный сосуд, осквернённый похотью и развратом, но наполни меня благословенным светом твоим, да не убоюсь, да не…

От последнего сокрушительного удара одна скоба в облаке пыли оторвалась от стены, расколотый брус отлетел назад, сломанные ворота распахнулись, а молитва замерла на губах брата Диаса.

Перед проёмом открытых ворот стоял Якоб из Торна, седой и упрямый, как дерево на ветру. Теперь он показался карликом по сравнению с чудовищем, которое склонилось под высокой аркой.

Огромный зверь в ржавой кольчуге с большой шипованной дубиной в мохнатых лапах. Козлоногое, козлоголовое, козлорогое непотребство, ощетинившееся оружием. Оно вытянуло шею, выкатив жёлтые козьи глаза-щёлки, и яростно, громоподобно заблеяло так, что затряслась земля.