Бальтазар, жалобно застонав, с трудом поднялся. Где это он? Темнота, мерцающие языки пламени, едкий запах гари. Это ад?
Левый бок ужасно болел. Голова раскалывалась. Бальтазар вспомнил что-то о суде. Погоди-ка, он встречался с Папой? Фонтан искр, когда барон Рикард дёрнул за рычаг… связывание, рвота, фургон, засада! Всё разом вернулось. И только он начал жалеть, что это всё-таки не ад, как вспышка ослепительного пламени выжгла зрение, а от волны жара ему пришлось съёжиться.
Он опустился за стойку, заметил за ней тлеющий труп в фартуке, отшатнулся и едва не споткнулся о принцессу Алексию в растрёпанной и перепачканной пеплом одежде. Она беспомощно отползала назад по полу низкого общего зала, усеянному обломками мебели, обугленными телами, фрагментами обрушившегося потолка и языками пламени. Её полные ужаса глаза не отрывались от высокой женщины, которая — судя по мистическому одеянию и самодовольной ухмылке, не говоря уже о том, что она как раз безболезненно шагнула через стену пламени, — была пиромантом немалой силы, как понял Бальтазар.
Похоже, планы кардиналов Жижки и Бок вернуть империю Востока обратно в лоно Церкви вот-вот сгорят синим пламенем, причём вполне буквально. В обычных обстоятельствах это оставило бы Бальтазара в высшей степени равнодушным, но, как оказалось, прямо сейчас его непреодолимо ограничивало папское связывание.
И именно поэтому, когда колдунья подняла руки, чтобы вызвать огонь из ниоткуда, Бальтазар бросился в совершенно неправильном направлении: между ней и принцессой Алексией. Благодаря какой-то счастливой случайности он всё ещё сжимал измазанный экскрементами молитвенный листок, и когда в его сторону пыхнуло пламя, он выставил лист, словно щит, письменами наружу, и сквозь стиснутые зубы прошипел защитное заклинание.
Поначалу он безмерно обрадовался, увидев, что пламя расступилось и заревело вокруг него, словно вокруг стеклянного купола, поджигая стойку, пару табуреток, часть уже обваленного потолка и папское сюрко с вышитым кру́гом одного из мёртвых гвардейцев. Увы, то ли из-за плохого качества бумаги, то ли оттого, что она немного промокла под дождём, или из-за молитв на обороте, или же от неточного начертания рун дерьмом при помощи кусочка ногтя, облегчение длилось недолго. Молитвенный лист побурел, затем почернел, завернулся по краям и наконец вспыхнул пламенем.
— Ай! — пискнул Бальтазар. — Чёрт! Ай! — пламя утихло, он бросил горящий клочок, и принялся то облизывать свои обожжённые пальцы, то дуть на них, стараясь проморгаться от ярких полос перед глазами. Принцесса отползала, сбивая огонь на подоле платья. Бальтазар сглотнул, поскольку колдунья шагнула вперёд, скривив губу и прищурившись.
— Ты колдун? — вопросила она.
— Маг, — извиняющимся тоном произнёс он, отступая, словно опозоренный камергер от разгневанного монарха, — хотя и к колдовству питаю глубочайшее уважение. — Колдовство Бальтазар всегда считал низшей методологией, уделом безрассудных глупцов, которые инстинкт ценят выше интеллекта, но вряд ли сейчас было самое время для полной искренности. — Имею ли я честь обращаться к одной из учениц императрицы Евдокии?
Колдунья гордо вскинула голову.
— Имеешь. — Тщеславие для таких, как она — обычнейшая слабость. Бальтазар с сожалением смотрел на него, но не гнушался использовать.
— Насколько я понимаю, она была одной из самых могущественных практиков! — встрепенулся он.
— Величайшей в этом веке, — проговорила колдунья, прищурившись. — Я видела, как она метала молнии.
— Великолепно, — прошептал Бальтазар, мысленно отметив столь нелепое преувеличение. — Моё имя… — он поклонился как можно изысканнее — насколько это возможно, когда обливаешься по́том в горящем здании, посреди трупов, да ещё если кончики пальцев всё ещё болят. — Бальтазар Шам Ивам Дракси.
Он-то надеялся, что её яростно-презрительное выражение лица смягчится. Напрасно. На самом деле презрение только усилилось.
— Я слышала о тебе.
Он разрывался между страхом и радостью.
— Надеюсь, хорошее?
— Всякое.
Гостиница горела жарко, но съёживаться Бальтазара заставляло пекло, волнами исходящее от неё. Он отвернул лицо, почти совсем зажмурил глаза, а слюна на его губах запеклась досуха. Воздух вокруг неё мерцал, опалённые рукава её платья почернели, волосы от жара облаком поднимались вверх. Мощь её была очевидна. Но предавшиеся огню становятся подобны ему: безрассудны, разрушительны и лишены всякой утончённости.
Принцесса поползла к выходу, волшебница двинулась за ней, и Бальтазар, беспомощно пожав плечами, просто не смог удержаться и снова встал между ними. Глаза женщины, пылающие, словно угли, уставились на него.
— Ты смеешь противостоять мне? — выдохнула она.
Бальтазар не был лишён гордости, но она не мешала ему пресмыкаться, когда на кону его жизнь.
— Приношу глубочайшие извинения за любую, профессиональную или личную, обиду. У меня нет ни малейшего желания мешать вам или кому-либо из вашего достопочтенного ковена. Я бы от всей души насладился, наблюдая, как вы обращаете эту хорьковатую особь в пепел, хоть молниями, хоть чем, но… — Бальтазар, поспешно отступая, едва не свалился, споткнувшись об обгоревший труп гвардейца, и, вскочив, высоко поднял руки. — Меня держит проклятое папское связывание!
— Это… папское связывание? — волшебница презрительно взглянула на бурое пятно на его запястье. — Выглядит жалко.
— Вы озвучили мои мысли! Но оно намного действеннее, чем кажется! — ноги служанки обуглились, словно палки, но верхняя часть её тела ещё могла послужить. — Я раскрою его секрет и разорву, — эти слова прервала безобразная отрыжка, и Бальтазару пришлось сглотнуть каплю рвоты, — но пока… ургх… боюсь, я вынужден делать всё, что в моих весьма ограниченных силах, чтобы защитить эту мелкую проныру…
Волшебница подняла руки:
— Тогда гори.
— Ну почему обязательно огонь? — взвизгнул Бальтазар, отшатываясь от новой волны жара, и ещё выше поднял дрожащие ладони, чтобы выиграть время, пока сам очень осторожно тянулся своей волей к двум мёртвым гвардейцам. — Он мне никогда не давался!
Сияние вокруг её рук усилилось. Сквозь плоть просвечивали кости, словно раскалённый докрасна металл.
— А что тебе даётся? — она усмехнулась, шагая меж дымящихся тел.
— Ну, раз уж вы спросили… — Бальтазар начал двигать пальцами, мысленно повторяя заклинания, ощущая суставы, подтягивая сухожилия, заставляя жидкости двигаться. — Трупы.
Большой гвардеец забулькал, громко пёрнул и поднялся. На его обугленном лице застыла кривая гримаса удивления, но для Бальтазара куда приятнее было то, что она не шла ни в какое сравнение с потрясением на лице колдуньи.
Пиромантка хрипло вскрикнула, выпустив пламя из пальцев. Гвардеец вспыхнул, но, не испытав особенных неудобств — поскольку он был уже частично поджарен и полностью мёртв — обхватил её, словно пьяный любовник.
— Мне, гореть? — прорычал Бальтазар, разом спуская всё раздражение, накопившееся за последние месяцы. — Да я задую тебя, как заплывшую свечу.
Даже в таких совершенно неблагоприятных обстоятельствах Бальтазар дирижировал обугленными телами, словно скрипичным квартетом. Взметнул меньшего гвардейца по стойке «смирно» и направил к колдунье, заставив колотить её по спине. В то же время подозвал трактирщика, глаза у которого настолько изжарились, что ему приходилось нащупывать путь к бочонкам с элем, как слепцу на дегустации.
Меньший гвардеец махнул кулаком, пошатнулся на негнущейся ноге, промахнулся, попав по бо́льшему гвардейцу, и отломил тому горящую руку. Но материала для работы хватало. Колдунья завизжала, когда бо́льший гвардеец впился зубами в её руку, периодически попёрдывая — обычная беда с недавно умершими, если не сосредоточиться на соответствующих сфинктерах — ну правда, а кому хватит терпения? Пламя ударило струёй вверх и охватило балки. Колдунья, которой верхняя часть служанки крепко обхватила лодыжки, пошатнулась под весом гвардейца и с отчаянным воем грохнулась на обугленные доски.
Меньший гвардеец, объятый пламенем, запутался и теперь блуждал кругами, но бо́льший держался, прижимая волшебницу, как бы та ни извивалась, а служанка, у которой с плеч сходила опалённая кожа, злобно вгрызалась в её ноги.
— Я Бальтазар Шам Ивам Дракси, поразительная ты бездарность. — Бальтазар поднял сжатый кулак, и трактирщик со всей силой нежити поднял бочку над обгорелой головой. — Если уж кто и убьёт эту дерьмовую принцессу, так это буду я!
Трактирщик обрушил бочку, пробив ободом череп колдуньи, доски разлетелись, и с приятным шипением хлынул эль, навсегда затушивший её пламя. Дрожжевой аромат смешался с запахом жареного мяса и, по какой-то причине, которую Бальтазар не смог сразу определить, изысканных духов.
Он опустил руки. Новопочившие рухнули в дымящуюся кучу, кроме меньшего гвардейца, который, протянув руку к свету, сделал пару шагов к выходу, пёрнул напоследок и грохнулся лицом в грязь.
Козлоголовый гигант нырнул под арку, и вот уже его голова, плечи и грудь возвышались над Якобом. Человеческими ручищами чудище подняло огромную дубину с ржавыми гвоздями, разинуло пасть, высунуло язык и издало леденящий кровь рёв.
Но Якоб видывал ужасы и пострашнее, чем переросшая скотина.
Он подавил желание отступить, а когда дубина понеслась к его голове, шагнул навстречу и в последний миг так наклонил щит, что она не расколола его, а болезненно ударила вскользь, царапнув дерево гвоздями, и вонзилась в грязь. Козлотварь потеряла равновесие, засеменив козлиными копытами, и торжествующее блеяние сменилось испуганным гуканьем.
Хрясь.
Такой звук издаёт острый клинок, рассекающий плоть. Влажный, быстрый хрясь. Негромкий, если рука тверда, а сталь остра. Якоб никогда не давал мечу затупиться.
Потрясённое гуканье сменилось мучительным визгом — лезвие глубоко вонзилось в мохнатую ляжку ниже коротенькой кольчуги, и чудище завалилось набок. Козлам нужно четыре ноги, а на двух они неустойчивы, особенно с почти перерубленным бедром. Существо рухнуло возле арки, пытаясь снова поднять дубину.
Когда-то Якоб был намного сильнее. Слишком много ран не залечено до конца. Слишком много проигранных битв. Но мечу не нужна сила, если есть мастерство и воля.
Хрясь.
В юности он отсёк бы рогатую голову зверя одним ударом. Сейчас меч лишь наполовину разрезал шею, застряв в позвоночнике. Чудовище рухнуло под арку, и кровь хлестала из зияющей раны.
Через труп перепрыгнул человек. Приземистый мужик, покрытый пятнистой чёрно-белой шерстью, словно охотничий пёс, в каждой руке по тяжёлой булаве.
Когда у тебя щит, хочется выжидать. Прятаться за ним, как за воротами. Но Якоб никогда не любил отступать. Когда врагу врезали щитом по лицу, он не может атаковать, не может защищаться — он ослаблен, деморализован, готов поскользнуться и упасть. Упавший враг — мёртвый враг, а мёртвые враги нравились Якобу больше всего.
Поэтому он, как тараном, ударил щитом в грудь челопса́, припечатав его к стене. Тот махнул булавой над щитом, но ярости в ударе не было, и оружие безвредно отскочило от плеча. Теперь уже Якоб занёс над щитом меч, наклонив вниз и глядя челопсу в лицо, покрытое белой шерстью с чёрным пятном. Собачья шерсть, но человеческие глаза.
Лезвию меча не нужна большая сила. Острию сила и вовсе ни к чему. Их и ударами-то не назовёшь, просто резкие тычки. Первый попал псу в шерстяную щёку, скользнул по зубам. Второй проткнул глаз. Третий прошёл через глотку. Тёмная кровь хлынула из ран, а затем Якоб отступил — челопёс рухнул, как пустой мешок, лицом в грязь, жопой вверх. Сзади в его в штанах была вырезана дыра, из которой торчал хвост.
Следующий зверь уже мчался через ворота — серые волосы, похожие на овечью шерсть, из которых вились спиральные бараньи рога, один глаз с человеческим зрачком, другой — с овечьей полоской. Но страшнее был огромный топор, которым тот размахивал, держа обеими руками. Якоб отшатнулся назад, а лезвие, едва не задев его, высекло кусок камня из арки.
Челобаран снова поднял топор. Помимо клочков шерсти и железных наручей на предплечьях, его руки были голые. Если выбирать один элемент доспехов, то надо брать шлем, но в списке Якоба латные перчатки всегда шли следом. Его меч лязгнул по древку топора — два шерстяных пальца отлетели, а третий болтался на коже.
Баран взревел от ярости и дёрнулся вперёд поверх щита Якоба, рога врезались ему в лицо. Якоб отшатнулся и, задыхаясь, рухнул на колено. Челобаран заверещал, высоко занося топор здоровой рукой…
Бум.
Якоб мельком увидел рычащее лицо Батисты, которая вонзила кинжал в шею барана. Тот, заливая бледную шерсть алой кровью, выронил топор на землю и потянулся к поясу за мечом. Прежде чем он добрался, Батиста пригвоздила его другим кинжалом в макушку черепа, прямо промеж рогов. Чудовище завалилось вбок, став немым подтверждением величайшей военной тактики: друг за спиной врага.
Якоб заворчал, когда Батиста его поднимала, и вздрогнул оттого, что мимо промчалась лошадь, разбрызгивая грязь. Половина коней, не поместившихся в конюшне, сбилась в перепуганный табун и металась без всадников по двору, топча уродливые трупы, оставленные там Якобом. За воротами сквозь дождь он смутно разглядел фигуры. Грубые, зверские фигуры, мохнатые, рогатые, с копытами. Все ощетинились оружием, и впереди — человек в сияющих доспехах.
— Откуда эти твари? — прошипела Батиста.
Якоб вытер кровь из-под разбитого носа:
— Может, из Трои?
— Твой нос сломан.
— Не впервые.
— Мы в беде.
— Не впервые.
— Надо было уходить после Барселоны!
— Нам всем надо было уходить после Барселоны. — Стены рушились, чудовища спрыгивали и пролезали во двор, тесня последних гвардейцев. Их молодой капитан сидел у колодца и хрипел под ударами копья. Усики не помогли. Конюшня пылала, вся соломенная крыша была покрыта участками пламени, а внутри бились и верещали оставшиеся лошади. Брат Диас стоял на коленях, вцепившись в свой священный круг, и бормотал молитвы.
— Ну и засада, — выдохнул Якоб, срывая щит с руки, и протянул ноющие пальцы Батисте: — Ключ.
Она уставилась на него, широко раскрыв глаза и побледнев. Её чёрные волосы были покрыты кровью.
— Уверен?
— Ключ! — никто не хочет видеть сомнения. Ты делаешь выбор и живёшь с ним. Или умираешь.
— Помоги нам, Господи… — Батиста сняла с шеи цепочку с железным ключом. Якоб схватил его и побежал к фургону. Не быстро — поскольку его левое колено двигалось неважно, а бедро почти не двигалось вовсе, и нынче сложно было разобрать, которая из лодыжек измотана сильнее, — но бежал, мимо гвардейца со стрелой в спине, с перекошенным лицом в почерневшей грязи, ползущего в никуда.
Распознай безнадёжных. Спаси то, что можно спасти.
Якоб сунул ключ в замок, но тот выскользнул из корявых окровавленных пальцев и упал в грязь.
— Бля! — простонал он и нагнулся, чтобы подцепить ключ за цепочку, потянулся, тянулся, тянулся…
— Ух! — он осел у фургона от жгучей боли в боку. Даже хуже обычного. Якоб неплохо представлял, что увидит, опустив взгляд, но наконечник стрелы, торчавший над бедром, всё равно отчего-то стал потрясением. Он обернулся и увидел на стене стоявшую на одном колене женщину. Её большие, длинные уши напоминали заячьи, и одно из них упало, поскольку на нём болтались дюжины серёжек. Якоб даже рассмеялся бы, если бы не её лук, который она уже снова натягивала. Такой изогнутый, какими пользуются в пустынях. — Ох, — прохрипел он, — блядская… ох!
Вторая стрела пробила лёгкое, судя по тому, как стало клокотать дыхание. Боже, какая боль…
Батиста исчезла не хуже Солнышка. Не высовывайся, как она всегда говорила. Хороший совет. Якоб-то всегда высовывался. Вся жизнь — череда последних боёв, безнадёжных дел.
Но меч всё ещё держался в его руке, и клятвы обязывали. Подстегнув себя болью, он зарычал сквозь стиснутые зубы и собрал все оставшиеся силы, брызгая кровью при каждом вздохе.
Через разрушенные ворота гостиницы прошёл человек в сияющих доспехах. Высокий, статный — воин в самом расцвете. По обнажённому мечу в каждой руке, и по меньшей мере четыре кинжала на поясе. Единственный намёк на что-то звериное — позолоченный шлем в виде львиной пасти. Взревев, он рубанул ползущего гвардейца между лопаток, и ещё раз, а потом добил ударом в спину, оставив клинок торчать.
— И это всё? — он окинул двор презрительным взглядом. — Старый рыцарь, юный монах и горстка папских наймитов? — капитан уже умер, но новоприбывший всё равно яростно рубанул по нему, раскроив череп и взметнув фонтан крови, а затем пинком перевернул труп. — Бок, видать, совсем ёбнулась.
— Мофно убить монаха? — фыркнул человек с бычьей мордой. Из звериного рта слова получались не очень-то хорошо.
— Убивать священников — к неудаче, — разочарованно буркнул предводитель.
— Щёрт! — проревел бык, сердито брызнув слюной. Он пнул брата Диаса промеж лопаток, и монах плюхнулся в грязь ничком с отпечатком сапога на спине.
Ключ был единственным шансом, но валялся в грязи, в паре шагов от Якоба. Он стиснул окровавленные зубы и со стоном оттолкнулся от фургона, вцепившись в рукоять меча, как в последнюю перекладину лестницы.
— Это обязательно? — спросил человек в львином шлеме, забрызганном с одной стороны кровью.
— Я принёс… — Якоб с хрипом и бульканьем вдохнул, и, шатаясь, сделал шаг, — …клятвы. — Он замахнулся из последних сил.
— Ради Бога, — Мужчина презрительно уклонился от меча Якоба, и тот, лязгнув об угол фургона, отлетел прочь. — Ну и позорище, блядь! — и проткнул Якоба насквозь.
— Уууф… — застонал он. Этот определённо попал в сердце. Его кололи так много раз, и всё же он никогда не был готов к ощущению незваного металла, проникающего в тело. Ещё миг Якоб стоял, содрогаясь, а потом клинок выдернули из него, и он рухнул на колени.
В ушах всё громче звучал пульс. Как прибой в Пярну, где они прощались в последний раз. Волны там уходили в песок с чёрными пятнами от погребальных костров. Он попытался встать, ещё раз. У Якоба ещё оставались клятвы, и клятвы должны держать его, когда плоть подводит, когда подводит храбрость… когда подводит вера…
Он рухнул ничком.
Из кошмара гостиницы Алекс вырвалась прямиком в кошмар во дворе.
Конюшня полыхала, несмотря на дождь, лошади в ней безумно метались. Один гвардеец визжал, оттого что женщина с огромным беличьим хвостом рвала когтями и грызла его внутренности. Её морда была забрызгана кровью. Остальные гвардейцы по большей части лежали разрубленными, проколотыми или переломанными. Горничная лежала лицом вниз со стрелой в затылке. На стене сидела женщина с длинными заячьими ушами, держа стрелу на луке и весело болтая ногами. Они оканчивались не обувью, а изящными кроличьими лапками.
Возле фургона стоял здоровяк в сияющих доспехах, который только что проткнул насквозь Якоба из Торна мечом с драгоценными камнями на рукояти. Теперь он посмотрел на Алекс, как гончая, учуявшая запах дичи.
— А! Как мило, что вы к нам присоединились. — Он шагнул к ней, не вытирая окровавленный клинок, за кончиком которого оставалась полоса тёмных капель. — Я герцог Маркиан. Младший сын императрицы Евдокии.
За его спиной старый рыцарь упал лицом в грязь. Алекс посмотрела в глаза чудовищ вокруг. В безжалостные звериные глаза. В ещё более безжалостные глаза их предводителя. Она ничего не сказала. Сомневалась даже, что рот ещё работает.
— Прошу прощения за эти… творения моей матери. — Маркиан оттолкнул с дороги человека с кошачьими глазами, перекрещённые пояса которого ощетинились ножами. — Воняют они так же плохо, как и выглядят, зато ожидаемо дикие, и к тому же удивительно преданные. А преданность поистине бесценна в такой семье, как наша.
— Наша? — умудрилась выговорить Алекс. — Вы спутали… меня с кем-то… — она попыталась улыбнуться, но вышла только кривая гримаса. — Я никто. И ничто.
— Её Святейшество Папа считает иначе. — Маркиан достал что-то, засунутое между двумя кинжалами на поясе. Бумажный свёрток. Маркиан поднял его, дав развернуться под тяжестью сложной печати. Конечно, Алекс не могла прочитать, но знала, что там написано. Она ведь слышала, как диктовала кардинал Бок. Папская булла, подтверждающая её происхождение. Одна из копий, о которых никто не должен был знать, пока Алекс не доберётся до Трои.
Алекс буквально услышала «бульк», раздавшийся в её горле, когда она сглотнула.
— Вот именно, — Маркиан презрительно окинул взглядом бумагу, а потом ещё презрительнее уставился на Алекс. — Ты. Давно потерянная принцесса Алексия Пирогенет. Она. Моя кузина, рождённая в пламени. Вот эта. Единственная законная наследница Змеиного престола Трои. — Он скривил губу. — Нихуя себе.
Герцог Михаил мёртв. Папские гвардейцы мертвы. Якоб из Торна, если ещё и не умер, то наверняка уже почти. Брат Диас, который скорчился в грязи, сложив руки и чуть покачиваясь — вероятно, мёртв, но ещё этого не понял. Если честно, и в хорошее время от него было мало толку.
— Я знаю, — Алекс поняла, что до сих пор сжимает кинжал со змейкой, отбросила его и попятилась, подняв руки. — Это шутка. — И вот она снова умоляет сохранить ей жизнь. По крайней мере, практики ей не занимать. — Я больше всех считаю это шуткой!
Она споткнулась о труп, зацепилась одним отороченным мехом сапогом за другой и упала задницей в грязь. Маркиан фыркнул от смеха. Самое печальное, что она тоже рассмеялась. Жалкий раболепный смешок. Её вот-вот убьют, а она смеётся.
— Я не принцесса! — она отползала по грязи, жалостливо пища: — Я воровка! Мне просто пришлось убегать от долга. От трёх долгов! Я просто кусок дерьма. И на что мне сдался этот трон? — она разом плакала и смеялась, шаркая пятками по кровавой грязи. — Я продаю поддельные мощи в Святом Городе! Обманываю паломников и заманиваю туда, где их грабят. Я украла гребень! Смотрите! — она вытряхнула его из рукава в грязь. — Не знала, что ещё с ним делать. Не беспокойтесь обо мне. Никому обо мне не надо беспокоиться…
— Если только ты не паломник, да? — сказал Маркиан, и чудовища загудели, зафыркали, замычали — хохот как будто смешивался с гулом кормёжки на скотном дворе. Младший сын Евдокии подошёл к Алекс, положив красный меч на плечо, как землекоп кладёт лопату, и с каждым шагом на его окованных каблуках лязгали зловещие шпоры. — Дело в том, что ты предлагаешь мне кучу жалкого отчаяния и презренной трусости, но я не вижу даже намёка на причину не убивать тебя. Очевидно, тебе придётся умереть. — Её спина упёрлась в стену гостиницы, и дальше ползти было некуда. Маркиан ухмыльнулся, глядя на неё сверху вниз. Его лицо было забрызгано кровью. — Могла бы по крайней мере уползать с достоинством. Ты же королевских кровей, да? — и он бросил ей на колени папскую буллу.
— Прошу, не…
— Вставай! — заорал он, брызгая слюной.
Её колени дрожали так сильно, что подниматься пришлось по стене. Но отчего-то, чем выше Алекс поднималась, тем крепче держались суставы. В итоге она выпрямилась во весь рост. Ну, во весь свой небольшой рост. Вскинула подбородок и посмотрела в глаза своему прекрасному, ужасному кузену.
— Тогда иди ты нахуй! — и плюнула в него.
— Хм. — Улыбка Маркиана исчезла, и он задумчиво посмотрел на Алекс. — Теперь вижу. Сходство. — И он занёс меч.
— Подождите! — брат Диас встал между ними. — Всего секунду!
Маркиан схватил монаха за рясу и приставил клинок к его горлу. Брат Диас сглотнул и поморщился, когда красное остриё коснулась его адамова яблока. Алекс проследила за его взглядом. Она могла поклясться, что увидела, как на мокрой грязи из ниоткуда появился отпечаток ноги.
— Чего? — спросил Маркиан.
Солнышко появилась из воздуха у фургона, подняла ключ из грязи, проворно повернула его в замке, сделала глубокий вдох и исчезла. Четыре задвижки резко открылись.
— Этого, — сказал брат Диас.
Задняя стенка медленно опустилась вперёд, а потом плюхнулась в вязкую грязь возле трупа Якоба.
Внутри была только тьма.
Или… что-то там шевельнулось? Глубокая тень в черноте.
Маркиан хмуро посмотрел туда.
— Что в фургоне?
Из темноты донеслось низкое рычание. Словно бойцовские собаки — на которых Алекс как-то целое лето принимала ставки — только ниже, громче и намного страшнее. Челобык отступил назад, сжимая топор.
— Мне не рассказали… — прошептал брат Диас.
Раздался вой, леденящий кровь, и что-то вырвалось из темноты с порывом вонючего ветра — рычащий, волосатый клубок когтей, зубов и мышц.
Оно обрушилось на челобыка, впечатав его в грязь, и тот мучительно взревел, брызгая кровью. Чудище вспороло его от глотки до паха, и тот раскрылся, словно старое пальто, а внутренности выскользнули красно-чёрной массой.
— О Боже, — прошептала Алекс.