Алекс до боли в руках вцепилась в поводья, сосредоточившись главным образом на том, чтобы не упасть.

Она уже ездила на ослах, той осенью, когда отправилась на север на уборку урожая. Кто-то сказал ей, что там платят хорошие деньги за лёгкую работу, и жестоко промахнулся по обоим пунктам. Лошадь, на которую её сейчас посадили, пахла лучше, чем ослы, а вела себя намного лучше, но и была намного выше, а езда в дамском седле казалась открытым приглашением проломить себе череп. При каждом толчке Алекс боялась, что соскользнёт и попадёт под чудовищный фургон, грохотавший сзади. Вот уж был бы подходящий конец для этой сказки.

Губы пересохли, будто она проворачивала плохо продуманную аферу. Приходилось постоянно останавливать себя, чтобы не облизывать их, как ящерица. Она ведь может сыграть принцессу, не так ли? Насколько Алекс могла судить, принцессы только и делали, что ждали, пока их помоют, причешут, оденут и обсудят так, будто их здесь нет. С такой работой и доска справится. Алекс могла бы сыграть доску, не так ли?

Она уже играла и чудом исцелённую калеку, и простачку, исцелённую микстурой, и сиротку, нашедшую кошелёк, и услужливую дочь паломника, которая знает короткий путь к хорошей дешёвой комнате. Прямо по тёмному переулку, нет, не волнуйтесь, ещё немного дальше, это действительно отличная комната, ещё чуть-чуть дальше. Однажды Алекс даже сыграла дочь дворянина, хотя перестаралась с акцентом, жертва раскусила её, и пришлось прыгнуть в канал, чтобы не получить пинков.

Она беспокоилась, что в конце этого конкретного дельца её ждёт нечто похуже пинка. Алекс всё искала, как бы сбежать, но вокруг были вооружённые люди — крепкие гады с суровыми лицами, кучей твёрдого металла под рукой и с кругом Спасённых на сюрко. Герцог Михаил сказал, что они здесь для её защиты, но из-за всего её опыта с мужчинами — особенно с вооружёнными мужчинами, а особенно с вооружёнными мужчинами Церкви — эти слова Алекс совершенно не успокаивали.

На самом деле, если хочется взглянуть на полную противоположность спокойствия, то вот она, сидит верхом на гигантской лошади в дамском седле.

Алекс тяжело вздохнула. Попыталась успокоить нервы. «Когда от страха трясутся, пироги не пекутся», как, наверное, Гэл Мошна говорит сейчас новой партии сирот. Всем нужно за что-нибудь держаться. Алекс держалась за свой острый ум и за умение всегда подниматься. Итак, её планы размокли, как дерьмо в грозу, и превратились в вонючую жижу. С планами всегда так. В таких случаях приходится выдумывать новые.

Ей и нужно-то всего лишь выждать время, получить всё, что можно получить, держать ухо востро и быть готовой исчезнуть. Нет таланта лучше, чем не оказываться там, где дела идут плохо. Алекс всегда нравилось думать о себе как об одиночке, самостоятельной, как бездомная кошка, но время от времени каждому нужен друг. Кто знает, когда понадобится тот, на кого можно свалить вину?

Её дядя, если он действительно её дядя, ехал во главе колонны с озадаченным священником, седым рыцарем, который никогда не улыбался, и женщиной в шляпе, которая улыбалась слишком много. Алекс не могла понять, какой толк от древнего ублюдка на крыше фургона. Он был похож на труп в пальто. Даже не свежий труп. И пальто так себе. А мужик с нелепой усмешкой, который болтал о том, что заставляет мертвецов танцевать, всё время только и глядел на своё запястье. Ещё была горничная, которая ехала так, словно родилась в дамском седле. Она расчёсывала, пудрила и одевала Алекс с таким молчаливым презрением, что можно было подумать, будто это она принцесса, а Алекс — горничная.

Оставалась эльфийка.

Алекс никогда не видела их во плоти. В народе говорили, что эльфы — враги Божьи и едят людей. Пугали детей историями о них, призывали к новым священным походам против них и сжигали их чучела по праздникам. Когда нужно кого-нибудь обвинить, эльфы подходят лучше всех. Эльфийка была остроухой губкой для обвинений, прямо под рукой. Поэтому Алекс покрепче схватилась за поводья и направила лошадь к эльфийке.

— Итак… — начала она. Обычно, стоило только Алекс раскрыть рот, и дальше он уже не закрывался сам по себе. Но когда на неё обратились эти странные глаза, такие большие, что казались почти не настоящими, то единственные слова, которые Алекс смогла подобрать, были: — …ты эльфийка.

Голова эльфийки склонилась набок, слегка покачиваясь в такт движениям её лошади. Её шея была длинной и тонкой, словно пучок бледных веток. Она ещё шире открыла глаза:

— Что же меня выдало?

— О, я очень проницательная, — сказала Алекс. — Может, дело в акценте?

— А-а-а. — Эльфийка оглянулась на деревья. — Ещё одна причина держать рот на замке.

Если бы Алекс можно было так легко отвадить, то она бы давно умерла с голоду.

— Я Алекс. — Она рискнула отпустить поводья и протянула руку, но покачнулась, отчего пришлось схватиться за луку седла, а затем снова протянула её. — Или… Алексия Пирогенет? Не совсем уверена, кто я сейчас…

Эльфийка посмотрела на её руку. Посмотрела на гвардейцев. Затем пожала руку Алекс. По какой-то причине Алекс ожидала, что эти длинные тонкие пальцы будут холодными. Но они оказались тёплыми, как у любого другого.

— Солнышко, — сказала она.

— Правда? Это сокращение от чего-то… эльфийского?

— Солнцелиен Темнозуб.

— Правда?

Эльфийка медленно подняла тонкую белую бровь.

— Вряд ли, — сказала Алекс.

— Солнышком меня называли в цирке.

— Ты работала в цирке?

— Дрессировала львов.

— Правда?

Эльфийка медленно подняла тонкую белую бровь ещё выше.

Алекс поморщилась.

— Вряд ли.

— Меня таскали на цепи, люди освистывали и бросали в меня всё подряд.

— Это… не очень-то весело.

— А им вроде бы нравилось.

— Я имела в виду тебя.

Солнышко пожала плечами.

— Даже плохим представлениям нужен злодей.

Они ехали молча, гвардейцы лязгали в сёдлах, оси большого фургона скрежетали. Алекс, конечно, была одиночкой. Но вдруг оказалось, что ей нравится компания.

— Я слышала, что все эльфы — кровожадные дикари, — сказала она.

— А я слышала, что все принцессы — прекрасные дурочки.

— Дай мне шанс. Я принцесса всего несколько дней.

Солнышко снова подняла бровь:

— И уже отлично справляешься.

* * *

Бальтазар уставился на полоску связывания. Смотрел на неё почти без перерыва с момента наложения. Казалось, это всего лишь ржавое пятно, но постоянная бурлящая тошнота, редкие приступы рвоты и в один памятный раз — когда его мысли обратились к тому, как он мог бы освободиться от этих магических оков, организовав смерть принцессы Алексии от яда — по-настоящему взрывной эпизод на другом конце пищеварительного тракта, не оставили у него никаких сомнений относительно значительной мощи связывания. Не было ничего, что Бальтазар ненавидел бы сильнее, чем загадку, которую не мог разгадать.

Он подносил это невзрачное пятно всё ближе к лицу, пока оно не расплылось перед глазами. Может, там замаскированы крошечные руны? Начертанные на кончике пальца девочки-Папы до того, как она к нему прикоснулась, и каким-то неизвестным способом перенесённые? Отпечатанные где-то на его теле, пока он спал? Между лопатками или на подошвах ног, или, может быть, на задней части мошонки, куда вряд ли кто-нибудь заглянет? В последнее время туда точно никто не заглядывал, и это его задевало. Бесцветные руны, отпечатанные латунной проволокой? Фигуры пальцев, которые даже не коснулись его кожи? Может, эта загадочная задница — кардинальша Бок — наложила какие-то дополнительные чары, пока он отвлёкся? Она слыла грозным практиком, какой бы рассеянной ни казалась в тот момент. Это был бы не первый раз, когда он совершил ошибку, слишком много судя по внешности.

Он тяжело вздохнул, попытался отбросить все эмоции и применить непреклонную логику. Всем нужно за что-нибудь держаться. В случае Бальтазара это было его мастерство в магических науках и грозная сила разума. На всё есть ответ! Он ещё раз просеял каждый момент той встречи, горько жалея, что у него нет первой копии «Шестисот отречений» аль-Харраби, и тех великолепных немецких линз, а ещё, что он сидит наверху трясущегося фургона.

На высокой крыше этого неуклюжего, нелепо спроектированного средства передвижения для безопасной перевозки ценного груза имелся поручень, сиденье для угрюмого кучера спереди, и скамейка для пассажиров сзади. Из-за треска железных ободьев трудно было сказать наверняка, но время от времени казалось, будто в отсеке без окон под ногами шевелится что-то большо́е. Бальтазара даже не потрудились приковать к скамейке, очевидно, полагаясь на то, что связывание не даст ему сбежать — и об этом решении они потом глубоко пожалеют! Потребуется нечто бо́льшее, чем мазок пальца какого-то не по годам развитого младенца, чтобы удержать его…

Эта мысль вызвала новую волну тошноты, из-за которой пришлось оторвать взгляд от запястья, мужественно пытаясь удержать завтрак внутри тела. Бальтазар посмотрел на остальную часть колонны. Двум десяткам хорошо вооружённых папских гвардейцев Бальтазар не оставил места в своих расчётах. Жестоких людей легко перехитрить. В конце концов, сильных и среди зверей полно. Только мысль, знание, наука — а из всех наук обуздание магии — отмечают превосходство человечества.

Он бросил взгляд в начало колонны, где мрачный тупица Якоб из Торна, насмешливая пиратка Батиста и вялый монах-тряпка болтали с герцогом Никейским. Тем временем грошовая принцесса, видимо, завязывала маловероятную дружбу с молчаливой эльфийкой. Принцесса и эльфийка — звучит как сюжет нравоучительной басни, которую Бальтазару и читать-то было бы неинтересно, не говоря уже о том, чтобы увидеть её воплощение.

А вот вампир, который вроде бы уснул на другом конце скамьи — совсем иное дело. Очевидно, он весьма почтенный экземпляр, а значит могущественный, хитрый и как минимум крайне опасный. Единственный из всего этого невесёлого балагана, кого Бальтазар мог считать угрозой в качестве врага… и, следовательно, единственный, кто мог представлять реальную ценность в качестве союзника.

Бальтазар наклонился, стараясь сохранять благоразумное расстояние, поднял запястье и пробормотал:

— В чём же тут фокус?

Один из тусклых глаз барона приоткрылся, одна снежная бровь поползла вверх, а её чрезмерно длинные волоски развевались на ветру.

— Связывание Папы Бенедикты? — прохрипел он.

— Да, связывание.

Барон Рикард снова закрыл глаз.

— Говорят, что она — самая многообещающая магическая сила, рождённая в мире за последние столетия.

— Хм. — Бальтазар, как обладатель весьма многообещающих магических сил, не видел никаких доказательств этого.

Уголок рта барона весело дёрнулся.

— Я даже слышал предположения, что она — второе пришествие Спасительницы.

— Очень забавно, — проворчал Бальтазар, который был не в настроении для легкомыслия.

— Ну, ты же маг. — Глаз вампира снова чуть приоткрылся. — Ты и расскажи мне, в чём фокус.

Бальтазар кисло пошевелил губами. Он в последнее время этим часто занимался.

— Ты пытался его сломать?

Теперь другой глаз вампира приоткрылся.

— Связывание Папы Бенедикты?

— Да, да, связывание!

— Не пытался.

— Почему?

— Возможно, я именно там, где мне хочется быть.

Бальтазар фыркнул.

— Голодный, иссохший и на пути в Трою на трясущемся фургоне?

Барон сделал скрипучий, потрескивающий вдох и выдохнул.

— Эстелла Артуа была уверена, что сможет сломать его.

— Это имя мне не знакомо.

— Колдунья, которая некоторое время занимала твою камеру под Небесным дворцом. Она потратила на попытки много месяцев. Бормотала заклинания день и ночь, клянясь, что найдёт секрет. Когда её не тошнило, конечно.

— Ей удалось?

— Ты её здесь видишь?

— Значит, удалось!

— О, нет. — Барон потянулся, тихонько щёлкнув старческими суставами, и снова закрыл глаза. — Она умерла, её труп сожгли и сказали: «Нужно найти нового колдуна». И вот ты здесь.

— Маг, — прорычал Бальтазар. — Связывание убило её?

— О, нет. На неё упал великан.

Казалось, это поставило больше вопросов, чем дало ответов, но прежде чем Бальтазар успел сформулировать ещё один, его отвлекла эльфийка.

— Держитесь за что-нибудь, — сказала она, проезжая мимо, а затем поскакала к голове колонны.

Бальтазар нахмурился, глядя ей вслед.

— Что она имела в виду?

— Не всё в мире загадка. — Старый вампир крепко обхватил перила скрюченными пальцами руки, покрытой старческими пятнами, и посмотрел на Бальтазара из-под своих иссохших век. — Солнышко, в некотором роде, твоя противоположность.

— То есть?

— Она мало говорит. Но когда говорит, её стоит послушать.

* * *

— Расскажите, — сказал герцог Михаил, — как монах стал пастырем именно этой паствы?

— Честно говоря, ваша светлость… — было время, не так уж и давно, когда брат Диас сочинил бы корыстную ложь, но сейчас его сердце уже к этому не лежало. — Понятия не имею.

Герцог Михаил улыбнулся.

— Я слышал, что неисповедимы пути Господа нашего. Иногда, кажется, его Церковь ещё более неисповедима.

— Месяц назад я считал себя довольно умным человеком… — брат Диас с болезненной ясностью вспомнил, каким умным он себя чувствовал в том последнем разговоре с настоятелем. Как радовался результату всех своих интриг. Как, мелочно ликуя, пронёсся мимо своих братьев в трапезной, обречённых оставаться пленниками в этом торжественном храме скуки. Теперь же брат Диас задавался вопросом, знал ли настоятель, что его ждёт. Неужели его братья были в курсе шутки, и всё это время посмеивались над ним в свои грубые рукава? — …а теперь понимаю, какой я дурак.

Улыбка герцога Михаила стала шире.

— Тогда вы стали мудрее, чем были месяц назад, брат Диас. За это можете быть благодарны.

Больше испытывать благодарность было не за что. С тех пор как он стал викарием часовни святой Целесообразности, весь рот брата Диаса покрылся язвами, которые могли бы сойти за мученическое испытание. Они были невыносимо, необоснованно болезненными, но отчего-то он то и дело невольно касался их языком, напоминая себе, насколько именно они болезненны. Он промокнул их святой водой из купели, в которой проводили обряд омовения[1] святого Ансельма, покровителя глаз, но язвы заболели ещё сильнее. Видимо, это — ещё одна неприятность, которую теперь придётся принимать как обыденную часть жизни. Как ссадины от седла, влажную одежду и околдовывание вампирами.

— Я-то думал, они умирают на солнце, — с тоской пробормотал он.

— Это миф, — проворчал Якоб из Торна. — Барон Рикард его обожает.

Действительно, древний вампир буквально нежился на крыше фургона, запрокинув голову, которая покачивалась на хрупкой с виду шее. Это был исключительно тяжёлый фургон, окованный железом, и вся его задняя часть представляла собой одну дверь без окон, запертую по углам огромными задвижками, которые управлялись одним замком.

Брат Диас не хотел спрашивать, но не смог удержаться.

— А что… в фургоне?

— Последнее средство, — сказала Батиста, блеснув золотыми зубами. Она ехала так же, как и говорила, то есть непринуждённо и с вечной ухмылкой. — Если повезёт, то никогда и не узнаешь.

Брату Диасу в последнее время не везло. Он тяжело вздохнул, надавливая на бугорок под рясой, где к коже прижимался сосуд с кровью святой Беатрисы, и вознёс хранительнице сандалии Спасительницы ещё одну безмолвную молитву о своём выживании. Всем нужно за что-нибудь держаться, и он решил сделать своим якорем веру. В конце концов, он ведь рукоположенный монах, пускай и не хотел им становиться, так что, наверное, теперь для веры самое время. Разве это не первейшая из Двенадцати Добродетелей? Та, из которой проистекают все остальные? Он будет хранить веру. В то, что у Всевышнего есть план, в котором брату Диасу отведена роль. Возможно, не ведущая. Вот бы это оказалась необременительная прогулка. Он умудрился слабо улыбнуться, но тут же заболели язвы, и поэтому он перестал.

— Вы, часом, не родственник, — весело и добродушно спрашивал герцог Михаил каменно-угрюмого Якоба, — того Якоба из Торна, который был защитником императора Бургундии?

И без того прищуренные глаза рыцаря ещё самую малость сузились.

— Торн — большой город. Там полно Якобов.

— Верно, — сказал брат Диас, который смутно помнил, что сам видел это имя в пыльном отчёте о Ливонских священных походах, на который наткнулся, когда реорганизовывал библиотеку. — Я думаю, что был ещё Якоб из Торна, великий магистр Золотого ордена тамплиеров.

— А не было ли папского палача с таким именем? — Батиста явно чуть развеселилась, будто наслаждаясь шуткой, понятной только ей. — Или это был Януш из Торна? Или Йозеф?

— Якоб. — Брат Диас отшатнулся, обнаружив, что смотрит в неправильно сложенное лицо эльфийки с неприятно близкого расстояния. Казалось, она даже ехать на лошади могла сверхъестественно тихо.

— Солнышко, — сказал Якоб.

Она говорила вялым монотонным голосом, едва шевеля губами.

— За нами следят.

— Что? — брат Диас крутанулся в седле в одну сторону, застрял, потом крутанулся в другую, дико уставившись на деревья позади. — Я никого не вижу!

— Я стараюсь предупреждать прежде, чем все увидят опасность, — сказала эльфийка.

Улыбка герцога Михаила померкла.

— Сколько?

— Три-четыре дюжины. В полумиле позади.

Единственным признаком беспокойства Якоба было напряжение мускула на его покрытом шрамами лице.

— Кто-нибудь впереди?

Эльфийка поджала свои удивительно человеческие губы, прищурила удивительно нечеловеческие глаза и на мгновение склонила голову набок.

— Пока нет.

Брат Диас куснул одну из своих язв.

— Вы ведь не ждёте… беды… — святые и Спасительница, зачем нужно было использовать это слово? Казалось, её можно накликать, просто сказав это вслух. — Так близко к Святому Городу?

— Я ожидаю всего и ничего, — сказал Якоб, — особенно с тех пор, как принял эту должность. Батиста! На этой дороге есть что-нибудь пригодное для обороны?

— Огороженная гостиница к югу от Каленты. «Гремучий Медведь». Не знаю, откуда взялось это название. Говорят, император Карл Нетвёрдый ночевал там по пути на свою коронацию к Папе. Интересная история, на самом деле…

— Может, позже, — сказал Якоб.

— Если будем ещё живы, — добавила Солнышко.

* * *

Творилось что-то неладное. Колонна ускорилась, фургон трясся ещё сильнее, чем прежде. Герцог Михаил задержался, чтобы срочно прошептать что-то своей несчастной племяннице. Гвардейцы ослабляли оружие и осматривали деревья. Бальтазар планировал дождаться темноты и остановки, но мудрец всегда готов воспользоваться моментом.

Он повернулся спиной к кучеру и тайком вытащил из рукава молитвенный листок.

— Что задумал, маг? — пробормотал барон Рикард с проблеском интереса.

Бальтазар разгладил бумагу на крыше фургона и поместил своё левое запястье с красной полосой точно в центр круга силы, который сам начертал на ней.

— Я разрываю это смехотворную пародию на связывание.

При этой мысли его охватила волна тошноты, но он был полностью готов и подавил её.

— Где ты взял эту бумагу? — спросил вампир.

— Тот обморочный аколит уронил молитвенный лист. Я его подобрал.

— Ловко. А перо?

— Соорудил из полоски ногтя с ноги.

— Находчиво. Чернила необычной консистенции.

Бальтазар на миг перестал калибровать угол диаграммы относительно своего запястья и нахмурился, глядя на вампира. Кровь была бы очевидным выбором, с преимуществом определённого готического очарования, но после крайне неприятного получаса, проведённого в попытках скрести, царапать и обдирать себя о стены камеры, он сдался и пошёл в другом направлении.

— Мы — часовня святой Целесообразности, — рявкнул он. — Я сделал то, что было целесообразно.

Барон ещё сильнее наморщил свой и без того морщинистый нос.

— А я-то думал, что это там за запах.

— Ты, несомненно, нюхал и похуже, — проворчал Бальтазар. Это не походило на его обычный безупречный почерк, всё получилось несколько криво и косо. Но когда приходится рисовать руны собственными экскрементами ногтем с ноги, остаётся довольствоваться не самыми оптимальными результатами.

Он подавил очередной приступ тошноты, внося последние коррективы в ориентацию. Разумеется, этот грубый круг, не разделённый на четыре части и без ритуальной таблички, должен был указывать строго на север, но это было довольно трудно обеспечить наверху движущегося фургона, особенно когда кучер усердно щёлкает вожжами, а ветер треплет углы молитвенного листа. Бальтазар пожалел, что здесь нет его серебряных булавок, магнита и отвесов, славных часов, компаса и набора бронзовых колец заклинателя, которые он заказал у того металлурга в Багдаде. Надо полагать, охотники на ведьм уничтожили всё это, ну и варвары…

— Дождь что ли пошёл? — пробормотал барон Рикард. Действительно, начало моросить, и вскоре из серой полосы между верхушками деревьев полетели крупные капли.

— Чёрт возьми, — прошипел Бальтазар. Ограничения человеческих фекалий в качестве чернил становились всё более очевидными. Несколько рун уже находились под угрозой размытия. Сейчас или никогда.

Он сложил знак власти над этой проклятой красной полоской и начал произносить три заклинания, которые сам придумал: одно для смягчения, другое для развязывания и третье для раскалывания. Просто и по существу, здесь ведь нет тех, на кого нужно произвести впечатление. Каждое заклинание в скромные три слова, трижды повторённых, все элегантные в своей кристаллической простоте. Он нарисовал буквы мысленным взором, почувствовал, как они набирают силу, почувствовал, как в груди нарастает возбуждение и как покалывает в кончиках пальцев. Даже в этих обстоятельствах он ощущал пьянящую радость от творения магии, от использования ума и воли для изменения самих правил реальности. Он крепко зажмурился — капли дождя холодили лицо, в ушах громко стучало, — и произнёс последнее слово, шипя каждый слог с яростной сосредоточенностью.

— Сработало? — поинтересовался барон.

Бальтазар поднял руку, уставившись на ржавую отметину на запястье.

— Наверное. — И он начал, впервые за долгое время, улыбаться. — Наверное! — его радостный смешок унёс порыв ветра, когда фургон помчался ещё быстрее. Он — Бальтазар Шам Ивам Дракси, не только один из трёх лучших некромантов Европы, но и человек, который разорвал папское связывание, перехитрил кардинала Бок и ушёл от…

Изо рта хлынула рвота, обрызгала крышу, залила рубашку и зацепила рукав барона, прежде чем Бальтазар успел повернуться и направить её вниз по боку фургона. Живот скрутило в мучительный узел, глаза выпучились, он задыхался, пускал слюни, хрипел, сплёвывая содержимое внутренностей на проносящуюся дорогу.

— По-видимому, нет, — заметил барон Рикард.

Бальтазар со стоном рухнул обратно на скамейку, скомкав в кулаке заляпанный дерьмом молитвенный лист. Рвота обжигала каждую чёрточку его лица. Боги и дьяволы, неужели она шла из его глаз?

— Ёбаная блядь! — завизжал он.

Кучер повернулся на сиденье.

— Успокойся… — из его горла вылетел наконечник стрелы, остановившийся всего в нескольких дюймах от кончика носа Бальтазара, а ветер подхватил и унёс прочь густые струи крови.

Фургон мчался всё быстрее. Кучер, шатаясь, поднялся и уставился вниз, на красное остриё стрелы. Потом булькнул кровью в бороду, его колени подкосились, он завалился вбок, отскочил от дороги и безвольно закувыркался по ней, а одному гвардейцу на лошади пришлось его объезжать.

— Нас атакуют! — выдохнул Бальтазар.

— М-м-м. — Барон Рикард каким-то образом умудрился всё это время сидеть, вальяжно развалившись, словно наслаждался приятной поездкой по сельской местности. Он кивнул в сторону пустого места кучера. — Может, тебе взять вожжи? — шум обезумевших всадников вокруг подгонял четвёрку запряжённых в фургон лошадей, и те мчались галопом, а вожжи и сбруя дико хлопали.

— Чёрт возьми! — выдохнул Бальтазар, перелезая через скамейку, поскользнулся и на мгновение застрял, расставив ноги, в то время как вибрирующая спинка колотила его по яйцам. От деревьев вылетела ещё пара стрел — одна просвистела над головой, другая вонзилась сбоку в кучерское сидение за миг до того, как Бальтазар на него скользнул.

К счастью, вожжи зацепились за тормозной рычаг, и, напрягая трясущиеся кончики пальцев, их, наконец, удалось поймать. К сожалению, схватив их, Бальтазар не имел ни малейшего представления, что с ними делать.

— Что мне делать? — закричал он.

— Я вампир! — взревел вампир. — А не кучер!

Мимо с откровенно ужасающей скоростью проносились деревья, гривы лошадей развевались, у Бальтазара стучали зубы. От особенно дикого толчка он прикусил язык, ко вкусу рвоты во рту присоединился вкус крови, и лучше от этого совершенно не стало.

Одного из слуг герцога Михаила сбили с лошади, и тот полетел поперёк дороги, а тяжёлые колеса фургона с хрустом переехали его, прежде чем Бальтазар успел принять решение не пытаться его объехать.

Ветер теперь выдувал слёзы из его глаз, дорога превратилась в сверкающее пятно. Впереди герцог Михаил держал уздечку своей племянницы, которая обеими руками вцепилась в своё седло. Она оглянулась через плечо, и Бальтазар мельком увидел её испуганное лицо. Он тоже оглянулся и увидел позади всадников. В их внешнем виде было что-то странное. Рогатые шлемы, что ли?

Фургон дико взбрыкнул, и Бальтазару пришлось отвернуться от ужасов позади к ещё более неотложным впереди. Среди деревьев, на внешней стороне поворота — в который у них, несомненно, не было никаких шансов вписаться — он увидел стену, и в ней ворота, и всё это дико подпрыгивало вместе с остальным обезумевшим миром.

Батиста орала на него, перекрикивая визг колёс:

— Сбавь скорость!

— Как, блядь? — взвизгнул Бальтазар.

— Держись за что-нибудь. — Барон Рикард протянул мимо него шишковатые руки, покрытые старческими пятнами, и схватил тормоз. Как только он потянул его, раздался визг терзаемого металла, и разлетались искры.

В воротах Бальтазар мельком увидел, как в сторону нырнул человек с разинутым ртом и выпученными глазами, и они оказались во дворе. Фургон накренился на одну пару колёс, взметнув вверх фонтаны грязи. Одна из лошадей споткнулась, извернулась, а затем упала в хаосе хлопающих ремней и летящей земли. Её напарница помчалась дальше, увлекая всю упряжку вбок, и фургон неудержимо пронёсся мимо них.

— О Боже, — выдохнул Бальтазар. Бог его никогда особо не волновал, но никакие другие слова не подходили к обстоятельствам.

Выложенная из дерева и камня стена гостиницы неумолимо неслась на них. Зад Бальтазара завершил своё короткое и непростое сотрудничество с сиденьем кучера… и он полетел.