Бальтазар тяжко вздохнул, но никто этого не заметил.

Нынешнее затруднительное положение давало ему немало поводов для вздохов: отвратительный матрас, ужасная еда, холодная сырость и невыразимый запах его жилища, возмутительное отсутствие одежды, омерзительная нехватка осмысленных бесед, душераздирающая потеря его прекрасных, прекрасных книг. Но после долгих размышлений он пришёл к выводу, что хуже всего в его насильном присоединении к часовне святой Целесообразности… унизительный позор.

Что его, Бальтазара Шам Ивам Дракси, учёного адепта девяти кругов, сюзерена тайных ключей, заклинателя неземных сил, человека, которого нарекли Ужасом Дамиетты (во всяком случае, он сам так себя нарёк в надежде, что это приживётся), одного из трёх лучших некромантов Европы, заметьте (ну или из четырёх, в зависимости от вашего мнения о Сукастре из Биворта, которого сам Бальтазар считал абсолютным ничтожеством) — схватили какие-то шуты, допрашивали и осудили тупицы, а затем отправили в унизительное рабство вместе с такими жалкими идиотами.

Он метнул в сторону взгляд, красноречиво передающий крайнее отвращение, но никто не смотрел. Древний вампир, предположительно одряхлевший от жажды крови, развалился в кресле, и выглядел настолько же модным и скучающим, как скелет с клочком волос. Эльфийка — худая, как бледная проволочина, с лицом, скрытым за копной неестественно-пепельных волос, — стояла неподвижно, если не считать постоянного и крайне раздражающего нервного подёргивания длинного правого указательного пальца. Их главный тюремщик, Якоб из Торна, наблюдал из угла, плотно скрестив руки. Казалось, что этого измученного войной старого рыцаря значительную часть жизни давили под прессом, и этот опыт явно выжал из него всё чувство юмора. А ещё предполагаемый духовный пастырь этой неудачливой паствы: брат Диас, вечно паникующий молодой идиот из малоизвестного и не слишком уважаемого монашеского ордена, с выражением лица не умеющего плавать человека на палубе быстро тонущего корабля.

Бестолковый священник, обессиленный рыцарь, эльф-мизантроп и древний вампир. Звучит как начало плохого анекдота, трагическая кульминация которого ещё не раскрыта. Можно было бы, по крайней мере, надеяться на впечатляющее место действия: какое-нибудь заставленное скульптурами святилище с мраморным полом, инкрустированным идеограммами святых и ангелов. Вместо этого им досталась продуваемая насквозь маленькая коробка в недрах Небесного дворца, из окна которой открывался вид на соседнюю стену, украшенную путаницей протекающих водосточных труб.

На фарсовом суде Бальтазару предоставили выбор: искупление прегрешений через служение Её Святейшеству или сожжение на костре. Тогда выбор казался очевидным, но он начинал подозревать, что в долгосрочной перспективе сожжение могло бы оказаться менее болезненным вариантом.

И вот он, Бальтазар Шам Ивам Дракси — который играл мёртвыми и оседлал бурю, раздвинул границы смертной жизни и подчинил своей воле архидемоницу Шаксеп (во всяком случае, выпросил у неё несколько милостей и выжил), — не просто низведён до жалкого рабства, но и рабства настолько банального и безмозглого.

Он готовился вздохнуть так громко, что кто-то был бы вынужден наконец признать его неудобства, когда загрохотали замки и дверь распахнулась.

Вошла толпа аколитов в белых рясах и молитвенных платках, расшитых фразами из писаний, и с выражением неземного благочестия на лицах. Один сгибался под бременем привязанной на спине тяжеленной деревянной рамы с гигантской открытой книгой на ней. Второй разбрызгивал чернила, пытаясь на ходу писать на огромных страницах. У третьей на шее висел большой круглый венок из цветов, почти касавшийся пола. Четвёртый сжимал в одной руке серебряный круг, в другой — пачку молитвенных листов. Он закатил к потолку стеклянные глаза и непрерывно шевелил губами, бесконечно вымаливая милость Всевышнего, Спасительницы и всех святых.

— А вот и клоуны, — прохрипел барон Рикард и, покачиваясь, поднялся, опираясь на трость — если можно сказать «поднялся» о том, кто сгорбился настолько, что его нос был едва выше пояса.

Аколиты расступились, и показались две седовласые женщины: кардиналы, судя по малиновым поясам и шапкам, не говоря уже о драгоценных кругах, которые они носили на драгоценных цепях. Одна, чрезвычайно высокая и грациозная, благосклонно озиралась вокруг, как богатая женщина, которая пришла раздавать милостыню бедным. Другая — скорее невысокая и крепкая, с морщинистым лбом и суровым взглядом. Это, как заключил Бальтазар, были не кто иные, как кардиналы Жижка и Бок, противоположные полюса руководства Церкви, главы Земной курии и Небесного хора. На первый взгляд они совершенно не произвели на него впечатления.

— Не возражаете? — мимо двух старушек протолкалась десятилетняя девочка в простом белом платье, упёрла руки в бока и оглядела недовольную паству, критически приподняв бровь.

Значит, вот она: Бенедикта Первая, Папа-ребёнок. Выборы новой Святой Матери никогда не обходились без споров, но конкретно эта кандидатура, явно не достигшая совершеннолетия, вызвала — несмотря на весь её предполагаемый магический потенциал — всеобщую ярость и осуждение, отлучение трёх мятежных кардиналов и нескольких дюжин епископов и едва не привела к ещё одному полному расколу в Церкви.

— От глупости к фарсу, — пробормотал себе под нос Бальтазар. Он никогда не отличался терпимостью к религии. В самом деле, что это, как не суеверие с деньгами?

— Простите, все! — пропела Её Святейшество совершенно не извиняющимся тоном. — Франкский посол принёс мне птицу, такую забавную! Как она называется?

Для кардинала Жижки эта сцена явно была почти такой же унизительной, как и для Бальтазара.

— Павлин, Ваше Святейшество.

— Прекрасные цвета. Вы уже заждались?

— Нет, Ваше Святейшество. — Брат Диас сверкнул подобострастной улыбкой и поклонился так низко, словно кающийся грешник. — Нет, нет, нет, нет…

— Да, — протянул барон Рикард, разглядывая свои пожелтевшие ногти. — Но какой у нас выбор?

Её Святейшество только улыбнулась ещё шире.

— Если бы ты был Папой, то павлина приносили бы тебе, но ты — крутой вампир.

Барон протяжно вздохнул.

— Устами младенца…

В углу раздался едва слышный стон, бормочущий аколит пошатнулся, из его бессильных пальцев выскользнули молитвенные листы, и сквозняк разметал их по полу. Он упал на бок без чувств, и его коллега тут же продолжила его дело — сжала руки, закатила глаза к потолку, и её улыбающиеся губы зашевелились в непрерывной молитве. Бальтазар чувствовал то же, что и большую часть своего времени: нечто среднее между презрением и завистью. Пускай он и знал, что всё это вздор, но для верующего верить в ложь — такое же утешение, как знать правду. На миг он невольно задался вопросом: действительно ли лучше быть унылым циником, чем восторженным простаком?

Бок обмахивала бесчувственного аколита пачкой упавших молитвенных листов, но один из них случайно остановился у босой ноги Бальтазара. Одна его сторона была исписана благочестивыми словами, но Бальтазар с немалым волнением заметил, что другая совершенно пуста. В этой суматохе было просто сдвинуть ногу вбок и прикрыть этот клочок бумаги. Он не мог сдержать торжествующую улыбку на своём лице, когда почувствовал, как бумага хрустнула под ступнёй. Он освободится от этого унижения и отомстит, так, что мученики умоются слезами! Они все пожалеют о том дне, когда осмелились перейти дорогу Бальтазару Шам Ивам Дракси!

Жижка прочистила горло, когда бессознательного аколита вытащили в коридор.

— Ваше Святейшество, начнём обряд связывания? У вас сегодня напряжённый день.

— Пф-ф-ф, — фыркнула Бенедикта Первая. — Все дни напряжённые. Быть Папой — это не так весело, как можно подумать.

— Кем угодно быть невесело, — пробормотала эльфийка, тем самым практически удвоив количество слов, которые Бальтазар когда-либо слышал от неё, хотя они занимали соседние клетки.

Один аколит опустился на колени с чашей красных чернил, в которую Её миниатюрное Святейшество окунула указательный палец, а затем провела простую линию по запястью вампира. Средним пальцем она сделала то же самое с эльфом.

Папа сделала ещё один шаг, и Бальтазар взглянул в лицо представителю Бога на земле. Бледная маленькая девочка с большой родинкой над бровью, чья белая шапочка едва удерживала копну каштановых кудрей. Бальтазар слышал, как её называли величайшей магической силой, рождённой в мире за последние несколько столетий, и относился к таким словам скептично. До него доходили слухи, что её называют вторым пришествием самой Спасительницы, и они вызывали у него смех. Теперь же, глядя своими глазами на её священную персону, он всё больше склонялся к слезам. Если этот бесперспективный ребёнок и есть действительно последняя, лучшая надежда мира, то, похоже, мир на самом деле обречён, как все и твердили.

— А что это за новый мальчик? — она наклонила голову, глядя на Бальтазара, подвергая свою шапочку неминуемой опасности совсем упасть. Один из аколитов нервно замер — возможно, в надежде поймать её.

Брат Диас прочистил горло.

— Это Бальтазар… эээ…

Вздох отвращения Бальтазара граничил со стоном.

— Шам… Ивам… Дракси.

— Колдун…

— Маг, — отчеканил он.

Возможно, это прозвучало бы более весомо, если бы он не был одет лишь в потёртую ночную рубашку, предоставленную для собеседования. Но Бальтазар сделал всё возможное, чтобы всё равно выглядеть грозно и таинственно: как можно величественнее поднял одну бровь и свысока посмотрел на верховного лидера Церкви, что было несложно, поскольку она едва доставала ему до живота.

Бенедикта попыталась щёлкнуть пальцами, но у неё не получилось, и раздалось лишь тихое «твуп»:

— Погоди-ка! Это ведь ты заставляешь трупы танцевать? Целая опера, как я слышала!

— Ну… по правде говоря, только первый акт. Я как раз вносил поправки в либретто, когда появились охотники на ведьм. И, если быть совсем честным, мне никак не удаётся заставить трупы петь. Во всяком случае, ценителю бы определённо не понравилось. Скорее мелодичный стон…

— Вот бы взглянуть на это! — воскликнула Её Святейшество, хлопая в ладоши, и Бальтазару пришлось признать, что её детская непосредственность весьма мила.

— Я бы с радостью устроил представление…

— Возможно, в другой раз, — сухо сказала кардинал Жижка.

Её Святейшество закатила глаза.

— Не приведи Господь нам здесь повеселиться. — Она обмакнула кончик мизинца в чернила и провела им по вытянутому запястью Бальтазара, судя по всему, чрезвычайно довольная своей работой. — Вот!

Он с нетерпением ждал продолжения. Но продолжения не было. Вот и всё заклинание, по всей видимости. Линия. Даже не прямая. Даже не ровная. Чернила с одной стороны налились каплей, которая постепенно сползала по его запястью. Никаких кругов внутри кругов, никаких рун высшего и низшего, никакой спирали Согайгонтунга со священными пассажами, вписанными под правильным углом в каждом из пятнадцати углов. Детская мазня, в буквальном смысле. Бальтазар никак не мог решить, радоваться ли ему тому, как легко он освободится от этой жалкой попытки, или оскорбляться тем, что кто-то мог вообразить, будто такая чепуха может обуздать практикующего мага.

Малолетняя Папа отступила назад и принялась рассматривать смехотворную паству часовни святой Целесообразности, прижав красный кончик пальца к губам, где тот оставил заметное пятно. Потом наклонилась к кардиналу Боку.

— Что мне сказать?

Дирижёр Небесного хора улыбнулась ей, как снисходительная бабушка.

— Вряд ли это имеет большое значение… — Бальтазар изо всех сил сдерживался, чтобы не разинуть рот. Эта женщина слыла самой учёной из всех магов Европы! А теперь оказалось, что она — ничтожество хуже Сукастры из чёртова Биворта. — Но, может быть, что-то вроде… — Бок взяла драгоценный круг, который носила на шее, и начала рассеянно тереть его рукавом, щурясь в потолок, как будто обдумывала всё только сейчас. Бальтазар вытаращил глаза, а внутренне был ошеломлён. Старая карга придумывала слова на лету! Формулировку священного связывания! И более того, папского связывания! Бальтазар изо всех сил пытался представить, что его конкуренты, соперники и откровенные враги в тайном братстве подумают об этом, когда он им расскажет. — Я требую, чтобы вы проводили принцессу Алексию в Трою… выполняли все указания брата Диаса… и возвели её на престол императрицы Востока.

На словах «принцессу Алексию» она махнула рукой юной женщине, пытавшейся спрятаться за аколитом с книгой. Бальтазар прищурился, быстро собирая в уме жалкие части этой невесёлой головоломки. Вот эта категорически не эффектная девица с болезненным видом изголодавшейся бродячей собаки и бегающими глазками сутенёра самого низшего пошиба — давно потерянная принцесса Алексия Пирогенет, дочь Ирины? И теперь её возведут на Змеиный престол Трои в качестве папской марионетки?

— От фарса к фантастике, — недоверчиво пробормотал он.

— Думаю, этого хватит, — задумчиво пробормотала Бок и дохнула на свой круг, а потом снова его протёрла. — Есть у кого-нибудь ещё мысли? Кардинал Жижка?

Глава Земной курии кисло пошевелила губами, затем кисло покачала головой, словно у неё было очень много мыслей, но она воздерживалась от того, чтобы высказывать их вслух.

— Тогда начинаю. — Папа сжала кулаки и прищурилась, сосредоточившись на словах. — Я требую, чтобы вы проводили принцессу Алексию в Трою, выполняли все указания брата Диаса и возвели её на престол императрицы Востока! — она хлопнула в ладоши. — С первого раза получилось!

— Замечательно! — сказала Бок.

— Замечательно! — сказала Папа, снова хлопая в ладоши. — А потом возвращайтесь, конечно.

— Верное замечание, Ваше Святейшество, — сказала Бок. — Хорошо, что вспомнили.

Лицо Папы внезапно стало серьёзным.

— Если не сделаете всё возможное, я думаю, вы почувствуете себя очень плохо. И, — она строго погрозила пальцем каждому из них по очереди, — ведите себя хорошо друг с другом по дороге. Потому хорошо себя вести… это хорошо. Уже обед? — спросила она, поворачиваясь к двери.

— Скоро, ваше святейшество, — сказал Жижка. — Сначала вы должны провести обряд связывания для… отсутствующего члена паствы.

— О, я люблю Виггу! Как думаете, она позволит мне снова покататься на её плечах? — Папа весело удалилась, только что не подпрыгивая. — А потом обед?

— Как только дадите аудиенцию делегации епископов из Ганзейского союза. Они хотят решения по поводу отношений между Богом, святыми и Спасительницей…

Её Святейшество застонала:

— Скукотища! — и она вышла в коридор, а её аколиты поплелись следом. Одна по-прежнему молилась, другой отчаянно пытался что-то строчить в гигантской книге, третья яростно хмурилась, боком пытаясь протащить свой огромный венок через дверь. Самая разочаровывающая принцесса мира бросила на всех в комнате последний обеспокоенный взгляд, а затем ушла вслед за остальными.

Бальтазар осторожно потёр красную отметину на запястье.

— И это… — не удержался он, — всё?

— Всё, — просто сказала Бок. — Вы уедете завтра утром в сопровождении папской гвардии. — Она небрежно осенила их: — Да благословит Бог ваши начинания и всё такое.

Барон плюхнулся обратно в кресло, глядя из-под опущенных век:

— Кардинал, неужели Бог может благословить таких дьяволов, как мы?

— Как говорится, в руках его все инструменты праведны. — Бок сдвинула шапочку к бровям и почесала затылок. — Знаете, меня всегда удивлял один парадокс: ничто не освобождает сильнее, чем быть связанным общей целью. — Она одарила Бальтазара удивительно загадочной улыбкой, немного неровно вернула на место шапочку и ушла.

Он с трудом подавил недоверчивый смешок. Кучка крайне опасных дураков, совершенно неспособных работать вместе, отправляется в путешествие длиной в тысячу миль или больше с совершенно невозможной целью — посадить эту угрюмую соплячку на Змеиный престол Трои? Спасибо, конечно, но Её младенческое Святейшество может не рассчитывать на Бальтазара. Он стряхнёт с себя ткань этого связывания и улетит на крыльях ветра прежде, чем кто-то что-либо поймёт!

Ему вдруг пришлось сдерживать едкую отрыжку — наверняка от несъедобной похлёбки, которой здесь кормили. Бальтазар развлекался, представляя себе идиотский взгляд на идиотском лице этой насмешливой сучки Батисты, когда она узнает о его побеге. Когда она поймёт, что ей придётся оглядываться через плечо каждый миг своей жизни, ожидая его неминуемой мести. Он задавался вопросом, какая форма оккультного возмездия доставит ему наибольшее удовлетворение, станет наиболее подходящим предупреждением для других и лучшей метафорой для унижения, которое он претерпел от неё. Эта дура-принцесса пускай сама ищет способ…

Даже если бы Бальтазара ударили в живот, он не смог бы извергнуть более сильный фонтан рвоты, который брызнул почти на четыре шага от него, упав на пол кривой линией до самых его босых ног. Закончилось всё мучительным хрипом и дрожью. Бальтазар так и стоял: немного согнувшись и высунув язык. Глаза слезились, из носа свисали нити слюны, и в сложенных чашечкой руках — полная пригоршня собственной рвоты.

— Это и есть связывание. — Эльфийка повернулась и безо всякого выражения посмотрела на него огромными немигающими глазами. — Работает лучше, чем можно было бы представить.