— Так и думала, что найду тебя здесь, — сказала Алекс.

— Так приятно. — Солнышко запрокинула голову и посмотрела на просветы голубого неба среди колышущейся листвы. — Солнце сквозь листья и ветер сквозь ветви.

— Эльфийка, которая любит растения. — Алекс села рядом с ней, и по её израненному лицу скользнули полоски солнечного света. — Какая банальность.

— Дело не столько в растениях, сколько в тени. Иногда приятно просто… дышать.

Повисла тишина. Солнышко не знала, как её нарушить.

— Мы уезжаем, — сказала она через некоторое время.

— Я знаю.

— Сегодня, скорее всего. Кардинал Жижка отвезёт нас обратно в Святой Город.

— У нас с ней… были небольшие разногласия.

— Знать кардинала Жижку — значит не соглашаться с ней.

— Она пыталась меня убить.

— Тут ты в хорошей компании, если это хоть как-то утешает.

— Немного. — Алекс посмотрела на неё. — Кто же захочет быть один?

Солнышко уставилась в землю. Как будто там, между её ботинками, было что-то очень интересное.

— Поразительно, что ты ей противостояла. Императрица, наверное, не должна бояться.

— Императрица боится постоянно. Ей просто нельзя этого показывать. Я пыталась… заставить её отпустить тебя, но…

— Она не согласилась. — Солнышку всё это совсем не нравилось. В конечном итоге проще не чувствовать ничего.

— Хотела бы я, чтобы ты осталась, — сказала Алекс.

— Знаю. Но я не могу.

— Хотела бы я пойти с тобой.

— Знаю. Но ты не можешь.

Снова тишина.

— Кто же теперь будет меня спасать?

— Ну, если всё получится, то, наверное… спасать тебя больше не понадобится?

Алекс выразительно посмотрела на неё.

Солнышко поморщилась, глядя деревья:

— Тогда отец Диас.

— Этот дурак даже невидимым стать не может.

— Возможно, тебе придётся спасаться самой.

— Я боялась, что ты так и скажешь.

Налетел ветерок, тряхнул деревья и пронёсся между ними. Такое маленькое расстояние, но так далеко друг от друга.

— А если… — Алекс облизнула губы и зашептала: — они узнают… что я не настоящая…

— Теперь ты настоящая. Откуда бы ты ни взялась.

— Но я делала… я не хорошая…

— Не прошлые поступки делают тебя хорошей или плохой. А то, что ты сделаешь дальше.

Алекс тихонько фыркнула:

— Эльфийка даёт императрице уроки добродетели?

— Кто-то ведь должен, а твой священник ебал оборотня.

Алекс снова фыркнула, на этот раз в голос, и Солнышко порадовалась, что у неё получилось, но вскоре улыбка Алекс померкла.

— Могу ли я что-нибудь… дать тебе? — спросила она. — Ты заслуживаешь… чего-то.

Солнышко задумалась. Она могла бы попросить о последнем поцелуе. Казалось, Алекс этого и хотела. Но поцелуй — это начало чего-то. Дверь к чему-то ещё. Всё удовольствие в обещании того, что ждёт тебя на другой стороне. А когда знаешь, что поцелуй никуда не ведёт… чего он стоит? Всего лишь напоминание о том, чего у тебя нет. Начало истории, которая никогда не будет рассказана.

Солнышко отвела взгляд.

— Мне ничего не нужно.

— Может быть, ещё увидимся, — прошептала Алекс. Солнышко не хотела на неё смотреть. По голосу она догадалась, что та немного всплакнула, и не хотела этого видеть.

— Может быть. — Якоб всегда говорил: «Люди редко хотят знать всю правду», и Солнышко считала, что сейчас как раз такой случай. Она встала, похлопав себя сзади по штанам. — Может быть.

— Это несправедливо, — резко бросила Алекс, внезапно разозлившись. — Ты рисковала всем ради меня, снова и снова! А я не могу сделать то же самое ради тебя.

— Тогда сделай ради кого-то другого. — Солнышку эта мысль понравилась. Что она может сделать доброе дело для кого-то, тот сделает доброе дело для кого-то ещё, и однажды это вернётся к ней по большому кругу добра. Пока этого не произошло, но можно надеяться. — Сделай это ради всех остальных.

— Ради людей?

— А почему нет? Мне люди нравятся. — Солнышко глубоко вздохнула. — Хотела бы я быть одной из них.

Алекс уставилась на неё.

— Ты лучше всех, кого я встречала.

Во всяком случае, это было приятно. Возможно даже самое приятное из всего, что ей говорили. Не так уж много, но всё же.

— Смотри-ка, — сказала Алекс со слезами на глазах, но в то же время с улыбкой. — Ты всё-таки умеешь улыбаться.

Солнышко приложила пальцы к щекам. Их форма действительно казалась необычной.

— Хм, — пробормотала она. — Кто бы мог подумать?

* * *

Вигга лежала в своей клетке.

Её не затаскивали. Сама заползла. Зарылась в солому, больше похожая на крысу, чем на волчицу, и лежала в темноте, не двигалась, не говорила и не думала. Просто мясо, причём не хорошее.

Она вся была изрезана, искромсана и изжёвана. Рваные раны от гигантских зубов зашил какой-то идиот. Её мучили повязки, и она сорвала их. Потом мучили струпья, и она открыла раны, а другой идиот снова их зашил. А потом кардинал Жижка надела на неё железный ошейник и пригрозила содрать плетьми всю её татуированную шкуру, если Вигга снова сорвёт повязки. Так что она оставила их в покое.

Её когда-то пороли плетьми, и это было ужасно.

Ноге — пиздец. Может, заживёт. Или нет. Сейчас Вигга не могла стоять, и ей было всё равно. Она — животное и не заслуживает стоять. Она — животное, и заслужила только носить ошейник, ползать в грязи на брюхе и ссать в ту же солому, на которой лежала, и даже не откатывалась.

Батиста была Вигге другом, и волчица её убила. Убила её волчица, но кровь засохла под ногтями Вигги. Во рту Вигги всё ещё чувствовался вкус её мяса. Она скребла язык до крови, плевалась, рыдала, блевала, забивала рот соломой и снова плевалась, но этот вкус так и остался. И останется навсегда.

Вигга в жизни не видела более ужасного и более жалкого монстра, чем те остатки, выползающие из-под библиотеки. Но сама она была ещё ужасней и более жалкой, потому что притворялась человеком, а иногда на какое-то время ей даже удавалось обмануть саму себя.

Но она же дура ебанутая, и её легко обмануть.

Она не чиста. Она опасна. Так же нечиста и опасна, как и всё, чему Бог, боги или кто там наверху, позволяют жить в страданиях. Если там, наверху, вообще что-то есть.

Вигга уже сомневалась.

В темноте раздались голоса:

— Ей обязательно быть в клетке?

— Конечно, обязательно, отец Диас. Вы видели, что она такое.

— Волчица… это не она, ваше высокопреосвященство. Волчица… это… проклятие!

Презрительное фырканье.

— Не обманывайтесь, будто её можно исцелить. Ещё до укуса она была чудовищем. Викингом, которая сеяла ужас по берегам Европы, сжигала церкви и убивала монахов ради развлечения.

— Она заслуживает нашей жалости, а не ненависти…

— Она не заслуживает ни того ни другого. Не больше, чем собаки, охраняющие Небесный дворец. Её можно сделать оружием, чтобы поражать нечестивых и вселять праведный ужас во врагов Церкви. Вот почему ей позволяют жить, и только поэтому.

Язычники заковали её в клетку, морили голодом, мучили и использовали, чтобы убивать своих врагов. И теперь Вигга понимала — язычники и Спасённые ненавидели друг друга не потому, что были такими разными, а потому, что были так похожи.

— Ты спасла нас, — сказал Диас. Она услышала, как он подошёл и заговорил тише. — Ты спасла меня. — Она услышала, как он скользнул пальцами по прутьям. И ещё тише, почти шёпотом: — Во многих смыслах.

— Я рада, — буркнула она в солому. — Но я не могу спасти себя. — Вигга не повернулась. Не хотела его видеть. Жижка была права. Её нельзя исцелить, и она не заслуживает ни жалости, ни ненависти. Вигга чувствовала волчицу внутри, которая скулила, чтобы её выпустили. Которая никогда не спит. Никогда не довольна. И вечно, вечно скулит, чтобы её выпустили.

— Я не безопасна, — сказала она. — Я не чиста. — Она зарылась в солому и спрятала лицо. — И никогда не буду.

* * *

С некоторой осторожностью продвигаясь по сходням, Бальтазар поморщился в предвкушении какой-нибудь испепеляющей колкости. Довольно неловко спрыгнув на палубу, он поднял взгляд, ожидая увидеть эту раздражающую ухмылку, блеск золотого зуба за губами со шрамом…

Но, конечно же, ничего подобного не увидел, и никогда больше не увидит. Как часто он желал, чтобы её не было? Теперь её не стало, и её отсутствие казалось чудовищным. Он всё думал о том, что надо было сказать. Репетировал, что мог бы сделать. Выстраивал всё более невероятные сценарии. Он всегда представлял себе, как одержит над ней сокрушительную, окончательную победу. Или как они поймут, начнут уважать, восхищаться друг другом. Или… кто знает? Что-то, во всяком случае. Какая-то развязка. А теперь остался лишь дразнящий пролог, оборванный на полуслове, брошенный в процессе написания, которому никогда не видать окончания.

Бальтазару пришлось вытереть глаза, притворяясь, будто их надуло ветром. Надо было вырваться из этих разрушительных, малодушных, сентиментальных блужданий. Он же один из лучших некромантов Европы, Бога ради, мастер замогильных тайн! Почему одна-единственная смерть так сильно выбила его из колеи?

Он сжал кулаки и полной грудью вдохнул солёный воздух. В прошлом он всегда презирал море. Бальтазар всегда презирал любые внешние запахи, кроме дразнящих кладбищенских миазмов, но за последние месяцы его отношение к этому, как и ко многому другому, претерпело радикальную перемену.

Теперь он — перекованный человек, движимый новой целью! Бальтазар понял, что за долгие годы учёбы сам себя принизил. Ограничивал свой потенциал узкой завистью и жалкими амбициями. Но приговор к служению Папе — вот парадокс, достойный какого-нибудь античного философа — освободил его от добровольного заточения. Теперь он готов расти! Мир изобилует возможностями, и Бальтазар был полон решимости устремиться вперёд и воспользоваться ими!

Он подошёл к Якобу из Торна, который прислонился к поручню корабля с извечно страдальческим выражением на лице.

— Когда Её Святейшество поручит нам новое задание?

— Когда ей понадобятся наши таланты, — проворчал древний рыцарь. — Путь обратно в Святой Город займёт по меньшей мере две недели. Может, и три.

— Но не волнуйтесь! — кардинал Жижка следом за Бальтазаром поднялась по сходням на палубу, а двое дюжих слуг помогали ей с багажом. — Вы будете путешествовать с комфортом.

— В самом деле, ваше высокопреосвященство? — спросил Бальтазар.

— Лучшая каюта уже подготовлена.

— Правда? — он и представить себе не мог, что другие — а тем более сама глава Земной курии — так охотно вознаградят его за перемену взглядов. — Тогда, в духе сотрудничества, я хочу поделиться важной информацией! Прошу прощения, что… учитывая события… связанные с Батистой… — что-то попало ему в горло. Он ударил себя в грудь и упрямо продолжил. — До сих пор не выдавалось подходящего момента, но это открытие касается леди Севе́ры…

— А, та, которая ускользнула, — сказала Жижка.

— В самом деле, хотя изумительнее всего…

— Та, которую вы упустили, — сказала Жижка.

Бальтазар неловко откашлялся:

— Полагаю, вы захотите услышать…

— Тогда вам следует одеться подобающе, когда будете мне рассказывать.

Лицо Бальтазара вытянулось, когда старший из двух слуг — которых, как он теперь понял, правильнее было бы назвать тюремщиками — не без труда достал набор мощных железных кандалов с рунами, грубо выбитыми на чёрном металле браслетов. Руны сдерживания и контроля. Узы, призванные помешать колдунам использовать магию. Или магам, естественно.

— Руки, — проворчал мужчина.

Бальтазар изо всех сил постарался изобразить вялую улыбку:

— В этом нет необходимости.

— Но есть целесообразность, — сказала Жижка.

— Ваше высокопреосвященство, умоляю! Позвольте мне сказать кратко?

— А вы можете говорить кратко?

Бальтазар фальшиво хихикнул. Даже после всех недавних триумфов не получалось этого избежать, когда он нервничал:

— Ваше высокопреосвященство, я пришёл к глубокому осознанию. Можно сказать, к прозрению! Должен признаться, по пути из Святого Города я трижды пытался — и трижды безуспешно — освободиться от связывания Её Святейшества. В последний раз, у группы стоячих камней близ Никшича…

Якоб резко вздохнул, а Жижка ещё сильнее прищурилась, и Бальтазар понял, что призыв герцогини Ада может не очень понравиться высокопоставленному представителю духовенства.

— Ну, э-э… не будем углубляться… в конкретные детали доказательства, но я убеждён, что Папа Бенедикта — на самом деле второе пришествие Спасительницы!

Его признание не вызвало той радости, на которую он надеялся. Жижка глубоко вздохнула и, глядя на Якоба из Торна, приподняла бровь:

— Наш некромант обрёл веру?

— Вера тут ни при чём, ваше высокопреосвященство! Я человек разума, и разум привёл меня к этому выводу! Меня больше не нужно принуждать служить Её Святейшеству!

— Из-за того, что вы трижды пытались разорвать её связывание и трижды потерпели неудачу.

— Именно!

Якоб снова резко вдохнул.

— Ну, нет… не из-за этого. — В василисковом взгляде Жижки было что-то такое, отчего Бальтазару было очень сложно не сбиваться с мысли. Ему доводилось противостоять обнажённым мечам, которые казались менее пугающими. — Но потому что… я буду служить ей добровольно. Видите ли, я, возможно, всю свою жизнь искал предназначение. Миссию. Дело, к которому можно применить свои таланты! — он улыбнулся. Жижка — нет. Он пока не получил никаких доказательств, что она способна на это. — И какая же может быть цель выше, чем служить самой дочери Бога?

Глаза Жижки не сузились ни на йоту.

— Наконец-то, — сказала она, — мы нашли общий язык.

— Я так и знал! — ответил он, улыбаясь шире.

— Молодец. — Она махнула тюремщикам. — А теперь отведите его в клетку.

Бальтазар разинул рот. Тюремщик постарше протянул тяжёлые кандалы.

— Руки, — проворчал он.

— Ваше высокопреосвященство, умоляю! В клетке совершенно нет необходимости…

— Необходимость, целесообразность, удобство. — Жижка нетерпеливо отмахнулась от него, словно даже этого он не заслуживал. — Не в этом дело. В клетке — вам самое место.

С неумолимым скрежетом замков старший тюремщик защёлкнул браслет на запястье Бальтазара. Младший бесшумно шагнул вперёд, убедившись, что тот закрылся надёжно. Бальтазар уже ощущал его воздействие. Чувства внезапно притупились, как будто с магической точки зрения его голову погрузили под воду.

— Вы еретик, Бальтазар Шам Ивам Дракси, — сказала Жижка. — Небесный суд рассмотрел ваше дело и вынес приговор. Как призывателю демонов и манипулятору с мёртвыми.

— Категорически протестую против манипулятора…

— За совершённые вами преступления — преступления против самого Бога — не может быть искупления, кроме смерти и справедливого заключения в аду.

Другой браслет с лязгом защёлкнулся, и притупляющее действие усилилось.

— Я думал, Спасительница радуется раскаянью грешника… — пробормотал Бальтазар.

— Спасительница, может, и радуется, — сказала Жижка, отворачиваясь. — Но не она держит вас на поводке.

* * *

Бальтазар почти завопил от отчаяния, когда его с совершенно ненужной жестокостью швырнули на солому. За ним с грохотом закрылись ворота, повернулись ключи в нескольких замка́х, а потом захлопнулся люк, и трюм погрузился в почти полную темноту.

Не просто клетка, а угнетающе маленькая, выстланная грязной соломой, в глубине неосвещённого трюма.

— Будь они прокляты! — прорычал он, ударил кулаком по полу и тут же пожалел об этом, а затем вздрогнул, услышав, как что-то шевельнулось, и всмотрелся в густые тени. — Кто здесь?

— Только я, — донёсся еле слышный хрип барона Рикарда. Когда глаза привыкли к темноте, Бальтазар разглядел тусклый блеск пары древних глаз.

— И я. — В проблеске света показались бледные пальцы, нежно обхватившие прутья решётки напротив, часть бледного, покрытого струпьями костлявого лица и огромный глаз, обрамлённый синяком. Солнышко кивнула в сторону. — И Вигга.

— Уф, — раздался хрип. Почти всхлип.

Бальтазар не винил её за смерть Батисты. Вигга была беспомощна перед своей природой. Он винил продажных кардиналов, малолетнюю Папу и всю прогнившую Церковь! Которой он и отомстит!

— Обращаются, как со скотом, — прорычал он, облизывая ссадины на костяшках пальцев. — Даже хуже, чем со скотом. После всего, чем мы пожертвовали! Держат нас в темноте! В клетках!

— Куда же мне ещё идти? — тихо спросила Солнышко, а потом убрала пальцы от прутьев, отступила в тень и исчезла.

— Меня нужно держать в клетке, — услышал он бормотание Вигги. — Так лучше для всех.

— Как хотите, блядь! Но Бальтазар Шам Ивам Дракси не будет просто лежать и терпеть!

Где-то в темноте барон устало фыркнул:

— Пожалуйста, терпи стоя. Но ты вытерпишь, обещаю.

— Нет… — прошептал Бальтазар. Какой же настоящий практик раскроет самые сокровенные тайны?

Если повезёт, то истинная личность леди Севе́ры останется тайной, известной только ему.

— Нет… — он начал улыбаться. Связывание воздействовало на душу, а кто знал о ней больше, чем владычица тайны, которая перенесла свою душу в другое тело? — Я найду способ освободиться… — Если сможет передать ей сообщение, заручиться её помощью, то возможно, ей, настолько сильной колдунье, и магом с его… — Я разорву связывание.

Если ему придётся разрушить столпы творения, он найдёт способ. Бальтазар сдержал едкую отрыжку и так крепко стиснул прутья, что заныли костяшки пальцев.

— Клянусь!

* * *

Якоб так крепко стиснул кулаки на потёртом поручне, что заныли костяшки пальцев. Порой казалось, что если боль хоть на миг пропадала, то он причинял её себе сам. Он нахмурился, глядя на город. От мерцающей в вечернем свете точки Пламени святой Наталии в кильватере виднелся слабый отблеск.

— Неужели действительно нужно держать их в темноте? — проворчал он.

— Конечно. Ты забыл, кто они, Якоб. — Жижка взглянула на него. — Я начинаю подозревать, что тебе нужно очень многое напомнить.

— Могло быть и хуже. — Не про каждое дело за все эти годы можно было такое сказать. — Троя когда-то была надёжным оплотом против эльфов. Я видел это. И снова может стать, с правильным лидером.

— О, я полностью согласна, — Жижка скривила губы. — Вот почему я хотела поставить надёжного правителя. Предсказуемого правителя. Который положит конец великому расколу и воссоединит Церкви Востока и Запада. Император Михаил превосходно послужил бы нашим целям.

— Таких условий в связывании Её Святейшества не было, — пробурчал Якоб.

Жижка с отвращением прошипела:

— Для человека, давшего клятву честности, ты стал очень неискренним. А для человека, давшего клятву бедности, твоя заносчивость поразительна. Если бы не клятва воздержания, можно было бы подумать, что ты пьян. — Кардинал Жижка скривила рот и сплюнула в море. — Её Святейшество, которой, не будем забывать, всего, блядь, десять лет, просила тебя короновать Алексию. С этим я тебя поздравляю. С этим и ни с чем другим, потому как всё, случившееся после — твоя личная затея, которая свела на нет годы тщательного планирования. Знаешь, в чём твоя проблема, Якоб из Торна?

— Меня прокляла ведьма, и я не могу умереть?

— О-о, давай-ка поконкретнее. Тебя прокляла твоя возлюбленная, и поэтому ты не можешь умереть. — Кардинал Жижка подошла ближе, пристально глядя на него. — И вот в этом ключ к разгадке! Несмотря на все твои шрамы, на весь горький опыт, на весь мнимый цинизм, тебе до сих пор совершенно не хватает тринадцатой добродетели. Ты остаёшься неисправимым романтиком.

Искушение перекинуть главу Земной курии через поручень в бурлящее море было очень велико. В молодости Якоб, вероятно, так бы и поступил, и к чёрту последствия. Но за долгие годы он научился противостоять искушениям. Он не отпустил ноющие кулаки, сжимая поручень.

— Как всегда, прагматикам придётся чинить обломки, которые оставляют за собой идеалисты. — Жижка презрительно отвернулась. Обратно к Трое, уже исчезающей вдали. К прошлому. — Ты бы не хотел, чтобы я стала твоим врагом, Якоб из Торна.

— Конечно нет, ваше высокопреосвященство. — Якоб смиренно склонил голову, и поморщился от боли в шее, когда выпрямлялся. Затем он встретился с ней взглядом. И не отвёл глаз. Убедился, что не осталось недопонимания. — Но вы были бы не первой.

* * *

— Простите, что отвлекаю.

Брат Диас обернулся и увидел Алекс в дверях. Точнее, отец Диас обернулся и увидел императрицу Алексию. Видимо, ко всему этому ещё надо будет привыкнуть.

— Ничего. — Он махнул рукой в сторону витража. — Я просто… разговаривал со Спасительницей.

— Много она тут наговорила?

— Не больше обычного. Но она прекрасный слушатель.

— Это у вас общее. — Она замешкалась на пороге. — Можно войти?

— Конечно! — отец Диас встал, подняв руки, охватил взглядом часовню. Он уже провёл здесь гораздо больше времени, чем в своём предыдущем приходе в Небесном дворце, и тут ему нравилось намного больше. Пускай она и была скромной по размерам и убранству, зато отец Диас считал, что здесь гораздо ниже шансы быть изжаренным огненным шаром, высосанным досуха вампиром, или утонуть в гигантской чумной яме.

И, если уж на то пошло, шансы на совокупление с оборотнем здесь приближались к нулю. Он откашлялся, приглашая Алекс войти:

— В конце концов, это ваша часовня.

— Все постоянно так говорят, — сказала она, входя в дверь. — Мои покои. Мой дворец. Мой город. Когда растёшь ни с чем, трудно думать о чём-либо как о своём. Не говоря уже об империи.

— Это, несомненно, придёт. Вы всегда казались мне способной ученицей.

— У меня были хорошие учителя. — Она провела пальцем по подлокотнику одного из высоких стульев, приставленных к стене, и одобрительно кивнула. — Вы протёрли пыль.

— Чистая часовня — чистая душа, как всегда говорил мой настоятель. Сам-то он не часто прибирался. Судя по состоянию этого места, у меня сложилось впечатление, что ваша предшественница не уделяла много времени молитвам.

— Евдокия? Нет. Но, вероятно, больше, чем я. В конце концов, я выросла в Святом Городе. Там местные не ходят в церковь. Разве что стащить пожертвования.

— Что может быть благороднее, чем избавиться от посредников и напрямую передать деньги нуждающимся?

— Я всегда так и говорила, — Алекс усмехнулась на миг, но улыбка быстро исчезла. — Так… они уплыли?

— Я смотрел из вашего окна, как отходил их корабль. — Ещё одна белая полоса на тёмном море. — И даже уговорил Якоба передать письмо.

— Наконец-то вам удалось его отправить!

— Просто короткая записка матери. Рассказал ей, где я. Как всё обернулось.

— Что она подумает? Когда услышит, что вы — настоятель часовни императрицы?

Брат Диас задумался, а затем поднял брови:

— Знаете… я понял, что мне всё равно.

Алекс серьёзно посмотрела на витраж:

— Хотела бы я… чтобы мы могли сделать для них больше.

— Мы можем помолиться об их искуплении, — он понизил голос: — Возможно, пока молимся о своём.

— Значит, они ещё не потеряны?

— Я так не думаю. Даже если сами они считают, что потеряны. Кто без греха, в конце концов?

— Не я, это уж точно. — Алекс хмуро опустила глаза, а потом обхватила голову обеими руками. — Хули я знаю об управлении империей?

Брат Диас, наверное, осудил бы этот выбор слов, но отец Диас приберёг осуждение для действительно важных случаев.

— Вряд ли управление империей — работа императрицы, — сказал он.

— В чём же тогда её работа?

— Выбирать людей, которые будут управлять за неё. По моему скромному мнению, ваше великолепие уже сделали один превосходный выбор. — Отец Диас похлопал по бугорку на груди, где покоился флакон. — Я буду молиться святой Беатрисе, чтобы она и дальше направляла вашу руку.

— Удивительно, что вы по-прежнему молитесь ей. После всего, через что мы прошли.

— Больше, чем когда-либо! Она же помогала, не так ли? Сколько раз нам грозила смерть? И вот мы здесь, оба стоим на своих ногах, обоих закалили испытания, оба оказались в том месте, где можем сделать… что-то хорошее. Если вы не видите в этом божественную руку…

— Божественную? — Алекс скептически посмотрела на него. — Не святая Беатриса спасла нас в гостинице. А оборотень. Помните?

Отец Диас сглотнул, и его сердце вдруг мучительно ёкнуло.

— Этот случай нелегко забыть.

— И не святая Беатриса спасла нас в монастыре. Это сделал некромант.

Отец Диас подумал о чумной яме, и на пояснице выступил холодный пот.

— Этот момент тоже не выходит из памяти.

— Разве святая Беатриса нырнула в Пламя святой Наталии, чтобы спасти меня? Нет. Это был про́клятый рыцарь.

— Признаю…

— И разве святая Беатриса рисковала всем ради меня на снастях того корабля, и в раздираемой войной глуши, и в тайных ходах этого дворца? Нет. Это была… — её голос дрогнул, но через мгновение она взяла себя в руки. — Враг Божий, якобы.

Молчание тянулось, пока отец Диас обдумывал эти факты.

— Должен признать… богословие никогда не было моей сильной стороной. Честно говоря, я больше склонен к цифрам, но… возможно, оборотень, некромант, проклятый рыцарь и даже враг Божий… — это инструменты, которые выбрала святая Беатриса?

— Святая послала отряд дьяволов, чтобы сделать воровку императрицей?

— Ну, если свести всё к сути … — отец Диас задержал руку на флаконе. Затем отпустил и пожал плечами. — Похоже, так оно и есть.