— Сиськи Спасителевы, он жив!

Якобу снилось, как он падает.

Как горит.

Как тонет в пучине.

Ему снился конец всего сущего и холод, который наступит после.

Но даже во сне его терзала ноющая боль, и он пытался пошевелиться, но боль превратилась в пульсацию и разошлась от груди до кончиков пальцев.

— Гляди-ка! Пошевелился!

— Как он мог пошевелиться, болван, если утонул много дней назад…

Якоб огорчённо захрипел, но воздух не шёл, и, внезапно запаниковав, он перевернулся, закашлялся и изверг обильный поток морской воды.

— Сиськи Спасителевы! Он и впрямь жив!

Он откинулся назад, и каждый раз кашель отдавал сокрушительной болью в груди, в боку, до самых кончиков пальцев ног.

Он слышал птиц. Волны били по дереву.

Пронзительный дневной свет причинял мучения. Но всё причиняло. Свет, тьма, птицы, голоса.

Над ним стояли две фигуры. Ангелы на судилище.

— Как он выжил? — прошептал один.

Не ангелы. Глаза Якоба начали привыкать. Рыбаки. Молодой и старый, и их бородами можно было набить матрас.

— Это… — прохрипел Якоб, — долгая история…

Он опять изверг морскую воду и откинулся назад. Лежал на кренящейся палубе, чувствуя новый приступ боли на каждом вдохе и слушая солёный хрип на каждом выдохе. Вот бы никогда больше не дышать. Заветная мечта. Которая никогда не осуществится.

Всё ещё жив. Каждый раз, когда он приходил к этому осознанию, оно сопровождалось лёгким уколом разочарования.

Якоб чувствовал запах рыбы. Потому что лежал голым на куче рыбёх. Пойман в сети вместе с дневным уловом. Он бы рассмеялся, если бы не боль.

— Кто правит Троей? — прошептал он.

Молодой рыбак удивлённо моргнул, глядя на него.

— Императрица Алексия.

— Хм. — Якоб откинул голову назад. Палуба под ним поскрипывала. На синем фоне плыла пара белых облаков. — Это хорошо.

По крайней мере, он на это надеялся.

Время покажет.

* * *

Якоб из Торна — некогда прославленный великий магистр Золотого ордена, некогда неукротимый защитник императора Бургундии, некогда пресловутый главнокомандующий Ливонского священного похода — брёл, сгорбившись, по Висячим садам в одолженных рыбацких лохмотьях. Он потел и ругался, обхватив себя руками, и старался дышать неглубоко, сквозь стиснутые зубы, чтобы полузажившие раны в лёгких не причиняли ему ещё бо́льших страданий.

От слёз в глазах базилика казалась бледным пятном, и Якоб остановился, не дойдя до неё, сошёл с дороги и уткнулся лбом в ближайшее дерево. Всю свою излишне долгую жизнь он упорно возвращался назад, к местам былых поражений, и всякий раз ещё более переломанный, чем прежде.

— Ты выглядишь так же, как я себя чувствую. — На скамейке, словно древняя ящерица, грелся на солнышке сгорбленный барон Рикард. От молодого бога, который несколько дней назад расхаживал по городу, кружа голову всем женским особям от прачек до бродячих кошек, не осталось и следа. Вместо иссиня-чёрной гривы торчало несколько белоснежных прядей. Изумрудные глаза стали молочно-белыми и налитыми кровью. Кожа, похожая на новый фарфор, обвисла, словно мешковатая седельная шкура. Кожа Якоба выглядела немногим лучше — она опухла и шелушилась от нескольких дней маринования в солёной воде.

— Меня проткнул герцог Михаил, — проворчал Якоб. — Дважды. А потом сбросил на меня статую.

— Гореть ему в аду, — весело прохрипел барон. — Где мы втроём, несомненно, однажды воссоединимся.

— Хотя, понятия не имею… — Якоб попытался выпрямиться, но охнул от особо сильного приступа и быстро передумал. — Чем именно… мучения проклятых… отличаются от моего обычного утра.

— Судя по картинам, которые я видел, там больше вилок, пламени, и… — барон попытался помахать рукой, но та была вся забинтована, и он сдался. — Неожиданных предметов в анусах.

— И что это художники… вечно рисуют демонов… и анусы?

— Осмелюсь сказать, это говорит больше о художниках, чем о демонах. Некоторые за такое хорошие деньги платят.

— За картины с демонами?

— За неожиданные предметы в анусе.

— Что одному хлеб… — простонал Якоб, дюйм за дюймом опускаясь на скамью рядом с бароном. Ноги так дрожали, что он не выдержал и плюхнулся на задницу. — То другому — яд.

На иссохшем лице барона до сих пор можно было разглядеть знакомую усмешку.

— Мы были ужасом своего времени. А теперь гляди-ка.

— Как ни сражайся, время не одолеешь. Оно уничтожит любую империю, свергнет любого тирана.

Барон повернул к нему глаза — окаймлённые розовым, с красными прожилками и жёлтыми пятнами, — и все следы улыбки исчезли с его лица.

— Слышал?

И Якоб испытал знакомое гнетущее чувство. Смерть никогда не приходила неожиданно. Всю его жизнь шла за ним по пятам. Но по-настоящему так и не догнала. Ему хотелось уйти. Хотелось прыгнуть обратно в море. Но нужно было помнить о клятвах. Он стиснул зубы. Как приговорённый к порке ожидает удара плетью.

— Кто? — спросил он.

— Батиста.

Якоб поморщился. Это было больно. Так же больно, как любой удар клинком. Разумеется, он знавал многих, кто умер. Из его знакомых умерли практически все. Но Батиста всегда казалась такой живой.

— Что случилось? — прошептал он.

— По словам брата Диаса… — барон Рикард пожал плечами. — Она высунулась.

— Вечно она высовывалась. — Якоб глубоко вздохнул и посмотрел на небо. — Всегда думал, что уйду раньше. Но я про всех так думаю. И всегда ошибаюсь. — Он кивнул на трость, висевшую на спинке скамейки. — Можно позаимствовать?

— Конечно. — Рикард закрыл глаза. — Планирую, что в следующий раз, как я сдвинусь с места, меня будут нести.

Если за несколько столетий внутри базилики Ангельского Посещения мало что изменилось, то с чего бы ей преображаться за несколько дней? По-прежнему бесчисленные ряды скамей, бесчисленное множество икон, горько-сладкий запах старого ладана и тишина, в которой каждый шорох сандалий Якоба, каждый стук позаимствованной трости порождал раскаты эха.

Однако было важное отличие, у святилища Второго священного похода. Одна из двух прежде пустых гробниц теперь была занята — свежий мрамор её крышки казался удивительно ярким среди древних героев. Рядом стояла Алекс. Золото её венца, драгоценности на пальцах и нашитый на платье жемчуг мерцали отблесками свечей. Когда Якоб подошёл ближе, она обернулась, увидела его и широко раскрыла глаза.

Он перевёл дух, опираясь на трость.

— Как будто ты никогда не видела ходячих мертвецов, — сказал он.

— Ты живой!

— Всегда… — сказал он и охнул, когда она, пробежав разделявшие их несколько шагов, обняла его. Ощущение, как будто снова ударили мечом, и Якоб отшатнулся, лишь героическим усилием воли не упав вместе с ней.

— Извини! — она отпустила его, придерживая свою перевязанную руку. — Ой. — Вокруг её глаз и шеи виднелись синяки, на переносице — струп.

— Мы как пара старых боевых коней, — пробормотал он, сжимая рёбра.

— Видел бы ты другого ублюдка. Ты что, часть брови потерял?

— Моя жертва Пламени святой Наталии. — Якоб приложил руку к пятнистому ожогу, который забрал половину брови, да ещё и несколько участков бороды.

Оба неловко замолчали, как это обычно бывало во время любых разговоров Якоба. Оба смотрели на святилище Второго священного похода. На новую гробницу.

— Ты слышал? — тихо спросила Алекс.

— Слышал, — сказал Якоб.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Алекс откашлялась.

— Я думала заказать статую. — Она фыркнула от смеха. — Представь её там, рядом с Вильгельмом Рыжим.

— Она бы одобрила. — Якоб стиснул зубы. — Придаст этому месту капельку очарования.

— Жаль, её здесь нет, она наверняка сама изваяла бы.

— Кажется, она одно лето проработала каменщиком. А тебе стоит послать к герцогу Миланскому.

— Зачем?

— У него есть её портрет. Сможешь использовать как образец.

— Почему у герцога миланского портрет Батисты?

Якоб чуть улыбнулся.

— Долгая история. — Он откашлялся и кивнул в сторону двух молодых женщин, притаившихся у кафедры. — Вижу, ты нашла новых горничных. — Шатенка смотрела на иконы, широко раскрыв глаза от удивления. У светловолосой девушки было хитрое выражение лица, словно она гадала, сколько можно выручить за каждую на скамейке у ворот.

— Сироты. — Алекс наклонилась и прошептала. — Нашла в богадельне.

— Им придётся многому научиться.

— Меньшему, чем я научилась с тех пор, как мы отправились из Святого Города, — вздохнула Алекс. — Меньшему, чем придётся научиться мне. Но, по крайней мере, в процессе мы поймём друг друга. — Она подозвала светловолосую девушку со свёртком в руках. — У меня есть кое-что для тебя. — Она начала разворачивать свёрток, который оказался старым боевым знаменем. — В смысле, много ли мужчин могут похвастаться тем, что отдали за меня жизнь несколько раз?

По форме свёртка Якоб догадался, что внутри. Но даже он, повидавший, наверное, сотню тысяч мечей, не был готов к тому, что открылось, когда она отдёрнула последний кусочек ткани.

Кожа на ножнах, с годами отполированная до лёгкого блеска, была отделана серебром и инкрустирована драгоценными камнями. Рукоять оплетена золотой проволокой, а навершие представляло собой священное колесо, вырезанное из какого-то блестящего камня. С первого взгляда никто бы не усомнился, что это шедевр, ещё более древний, чем сам Якоб.

— Говорят, уголь для стали взят из обломка колеса, на котором умерла Спасительница, — пробормотала Алекс.

— Срань господня… — Якоб протянул руку и нежно коснулся ножен. Да и как удержаться? — Он прекрасен. Насколько может быть прекрасен меч.

— Принадлежал Иоанну Антиохийскому.

— Маршалу Трои. Он возглавлял войска Льва Слепого против эльфов… в Первом священном походе… — и Якоб усмехнулся, увидев подарок в подарке.

— Так ты понимаешь, к чему я клоню. — Алекс подошла ближе. — Все говорят, что рано или поздно эльфы снова вернутся, и они будут голодны. Мне нужен солдат, которому я могу доверять. Генерал, который возглавит новый священный поход. И кто будет лучше человека, сражавшегося в большинстве предыдущих?

Следовало отдать Алекс должное, она точно знала, как это преподнести. Она прошла долгий путь от той хитрой девицы, которую он встретил в Небесном дворце. Якоб на мгновение закрыл глаза, а затем резко открыл:

— Иногда я думаю о том, сколько мечей носил. Сколько из них были моими. Я сам помогал выковать первый, давным-давно, когда был мальчишкой. Неказистая вещь, но я так гордился ею. Думал, другие мне никогда не понадобятся.

Якоб коснулся золотого перекрестья кончиками пальцев.

— Император Одо Бургундский подарил мне меч после того, как я на турнире выиграл для него графство Шароле. Произведение искусства: рукоять в виде тела дракона из золота, перекрестье — его крылья, глаза — два маленьких рубина. Больше драгоценность, чем оружие, но когда пристёгиваешь его… чувствуешь себя королём.

Якоб оскалился, сжимая скрюченными костяшками пальцев рукоять меча.

— А ещё тот, что я носил, когда был папским палачом, с отпечатанными на клинке стихами из писания. Плоский кончик, остриё ни к чему, и баланс совершенно не годился для боя. Слишком длинный. Слишком тяжёлый. Но когда вынимаешь его и стоишь над осуждённым… — он вытащил меч Иоанна Антиохийского, и волнистая сталь блеснула в свете свечи, — Чувствуешь себя богом.

Он услышал, как Алекс сглотнула, и посмотрел на неё. Он каким-то образом забыл о ней, и теперь она выглядела слегка испуганной. Якоб заставил себя убрать меч. Спрятать этот прекрасный клинок.

— Когда я впервые оказался в Трое, был оруженосцем не старше тебя. Жаждал увидеть эльфов. Отчаянно хотел проявить себя перед великими воинами. — Он посмотрел на статую Вильгельма Рыжего и покачал головой. — Носить такой меч, вести за собой армию для такой императрицы, как ты — это было бы больше, чем тот мальчишка смел мечтать.

— И поэтому тебе стоит сказать «да»?

Он тяжело вздохнул, расслабив ноющие пальцы.

— Вот поэтому я должен сказать «нет».

Алекс покачала головой.

— Но мы могли бы сделать столько добра.

— Так это всегда и начинается. Правое дело. Добрая битва. Каждый раз я говорю себе, что всё будет по-другому. Но для меня по мере того, как битва затягивается, добро исчезает. Не успев оглянуться… я сделал себя дьяволом. Вот почему я поклялся служить Её Святейшеству. Вот почему я должен сдержать клятву. — И с горьким сожалением пьяницы, отталкивающего бутылку, он отпустил кончики пальцев, задержавшиеся на золотой рукояти. — Иоанн Антиохийский был великим героем.

— Так говорят.

— И кровожадным предателем.

— Чё?

— После Первого священного похода он восстал против императора и попытался захватить Змеиный престол. Развязал гражданскую войну, которая оказалась не лучше войны с эльфами. Он стал причиной тысяч смертей, проиграл, был ослеплён, изгнан и умер в нищете.

— Вот дерьмо. Эту часть истории обычно не рассказывают. — Алекс наморщила нос, глядя на меч. — Ну, наверное, ты всё равно просто оставил бы его в тролле или что-то вроде того. — Она передала его светловолосой горничной, которая задумчиво улыбалась, глядя на украшенное драгоценными камнями навершие. — Я проверю, что меч вернулся на положенное место, — пробормотала она.

Реверанс девушки был таким же неуклюжим, насколько лукавой её ухмылка.

— Очень разумно, миледи.

— Кто этот святой-весельчак? — спросила Алекс.

Якоб заметил, что смотрит на ту икону возле святилища размером не больше своей ладони.

— Святой Стефан. Покровитель воинов. Защитник отчаявшихся.

— Уместно.

— Тамплиеры прикручивали его образ к обратной стороне щитов. У меня когда-то был такой, но…

— Держи. — Алекс просто отцепила образок и протянула ему. — Хрен ты уйдёшь с пустыми руками.

Якоб оглядел неф:

— Ты уверена?

— Либо его, либо герцогство. Вроде, Никея свободна. — Она махнула маленькой картинкой в сторону гулкого пространства наверху, стены которого были усеяны множеством ликов святых. — И, думаю, у нас тут ещё несколько останется.

Якоб сделал шаг к гробнице Батисты и положил руку на крышку.

— Это должен был быть я. Давным-давно. Во время Второго священного похода. Тогда меня могли бы похоронить здесь. Вместе с героями. Когда я этого ещё заслуживал.

Алекс пожала плечами.

— Тогда кто бы защищал меня в отчаянном положении?

Якоб взял у неё икону обеими руками.

— Возможно, злые люди всё же могут делать добро.

— Если они сделают достаточно, разве не станут добрыми людьми?

— Может быть, — сказал Якоб. — Может быть, когда-нибудь. — Потому что ей хотелось в это верить. Он сомневался, что сможет.

— Ну, есть ещё одна лишняя могила. — Алекс кивнула на место рядом с Батистой. Последнее. — Я сохраню её для тебя. — Она наклонилась ближе и прошептала: — На случай, если тебе повезёт.

Якоб рассмеялся. Он обнял императрицу Трои одной рукой и, как бы ни было больно, крепко прижал её к себе.

— Удачи, Алекс, — сказал он и сразу же отпустил её, а потом захромал к двери.

— Думаешь, она мне понадобится? — крикнула она ему вслед.

Он не обернулся.

— Нам всем понадобится, — сказал он.