— Вы забрали тело леди Севе́ры… — прошептал Бальтазар.

— Моё, прямо скажем, умирало, — сказала Евдокия, или Севе́ра, или душа одной в теле другой, — А её, прямо скажем, великолепно. — Она спокойно разгладила платье. — И Севе́ра действительно годами предавала меня моему брату. Она умерла в моём иссохшем теле. Всё это время думая, что я сошла с ума.

— Не сомневаюсь, что вы безумны, — пробормотал Бальтазар. — Восхитительно безумны.

Они не заключали никаких соглашений и не поднимали флаг перемирия, но оба, не отрывая глаз друг от друга, с величайшей осторожностью выпрямились из боевых стоек.

— Только вам хватило прозорливости, чтобы постичь истину, — сказала она. — Никто из этих узколобых муравьёв, которых я пыталась учить, не мог даже представить моего успеха. Ни корыстные придворные, ни эгоистичные подданные, ни эти самовлюблённые стервятники, мои так называемые сыновья. — Она фыркнула с отвращением. — Мой вероломный брат-болван пребывал в таком блаженном неведении относительно того, какая душа обитает в этой плоти, что попросил меня выйти за него замуж.

— Предложение, которое вы… — Бальтазар деликатно прочистил горло, — приняли?

Она чуть дёрнула плечом.

— Это казалось самым лёгким путём обратно на трон. — Бальтазар решил, что если узурпируешь империю, смешиваешь людей с животными и увенчаешь всё это похищением тела своей фрейлины в еретическом преступлении против Бога, то лёгкий инцест действительно выглядит ничтожным проступком.

— Столько лет я думала только о том, как захватить власть. Удержать власть. — Она медленно приблизилась, а Бальтазар все чувства готовил к новой атаке. — Это стало привычкой. Зависимостью. Но теперь… я начинаю сомневаться, нужна ли она мне вообще. — Она протянула руку и нежно коснулась обгоревшей обивки одной из скамей. — У меня была уникальная возможность увидеть мир после своей смерти, и, честно говоря, меня не оплакивали. Мои сыновья, не теряя времени, вцепились в мой метафорический труп. Реальный, кстати, был сожжён без всяких церемоний. — Она моргнула, словно впервые осознав это. — Змеиный престол не принёс мне никакой пользы. И я сама ему точно не принесла.

— Так значит, вы оставите его Алексии?

— Теперь, когда вы это предлагаете, почему бы и нет? Я всегда ценила аутсайдеров. И, несомненно, у Трои были правители и похуже. Тронный зал для меня был местом бесконечных горестей и разочарования. Мои истинные победы одержаны здесь! — она вскинула руки, и Бальтазар невольно отступил назад, а его ладони дрогнули в защитном жесте.

Повисла напряжённая тишина, и Евдокия, прищурившись, посмотрела на него.

— Если мы продолжим эту дуэль, один из нас, скорее всего, не выживет.

Бальтазар презрительно тряхнул головой:

— На этот раз ваша смерть будет окончательной.

Евдокия ответила тем же. Украв одну из лучших шей в Европе, она, несомненно, превзошла Бальтазара, по крайней мере, в части встряхивания головой.

— Позволю себе не согласиться. Но, даже если вы победите, что вы получите? Славу? Богатство? Свободу? Знания?

Бальтазар тщательно обдумал это.

— Ничего из перечисленного, — признал он.

— Вы были связаны обязательством сделать Алексию императрицей.

— Да.

— Но вы не связаны обязательством сражаться на дуэли со мной.

— Нет. — Действительно, он был связан обязательством как можно скорее вернуться в Святой Город, и тошнота постоянно усиливалась с тех пор, как он спрыгнул с корабля.

— Значит, ничто не мешает нам просто… отпустить друг друга.

— Вы могли бы сделать такое предложение до того, как изо всех сил попытались испепелить меня, — заметил Бальтазар.

— Именно отразив эту атаку, вы показали себя равным мне, и тем самым доказали свою ценность.

Она привела веский аргумент. Он никогда не чувствовал себя таким живым, как в их смертельной схватке. Никогда не чувствовал себя таким могущественным, как когда выходил за пределы своих сил для отражения её ударов. Ослепляющий отблеск её молний мерк. Её платье было обожжено и разорвано на плече. Волосы, заколотые с одной стороны, свисали с другой. Губа рассечена, яркая кровь размазана по подбородку. Её украденное тело было так же измотано битвой, как и его.

И никогда оно не выглядело лучше.

— Как можно достичь величия, — пробормотал он, — без великих противников, с которыми можно испытать себя?

— Вы — грозный соперник. — Неужели её взгляд на миг скользнул по его лицу, опустился к ногам и вернулся обратно? — Невольно думаю, что вы были бы ещё более грозным союзником.

— Вы предлагаете… — он прочистил горло, поскольку голос стал чуть хриплым. Предположение, что он привлекает такую красавицу, опьяняло, но оно меркло в сравнении с предположением о том, что такой гений восхищается его магическими талантами. — Чтобы я к вам присоединился?

— Только подумайте! Маг вашего калибра и колдунья моего? Европейские князья, кардиналы Церкви, даже сами эльфы трепетали бы перед нами! Весь мир лежал бы у наших ног!

Он не мог думать ни о чём другом с тех пор, как она перестала пытаться уничтожить его.

— Ваше предложение не лишено… заманчивости. Признаю, я амбициозен, или по крайней мере был амбициозным… — Бальтазару пришлось сдержать отрыжку. — Но есть ещё неприятная история с папским связыванием.

— Наложенным ребёнком?

— Я смеялся, наблюдая за процедурой.

— Но она эффективна?

— С тех пор я смеялся редко, если вообще смеялся.

— Возможно, мы вместе найдём способ его разорвать и посмеёмся последними.

Бальтазар облизнул губы.

— Сама Шаксеп не смогла с ним справиться.

— Вы связали для этого герцогиню Ада? — он не стал упоминать, что не столько связал демона, сколько позвал, а затем очень вежливо попросил, поскольку получал слишком много удовольствия от искры уважения Евдокии в украденных глазах Севе́ры. — Вы — более отважный практик, чем я осмеливалась представить.

— Я буду дорожить этими словами, сказанными таким отважным практиком, как вы. Было время, когда я бы с радостью ухватился за ваше предложение, но… правда заключается в том… — Бальтазар осознал то, что никогда не счёл бы возможным. — Я больше не желаю освобождения.

— Вы предпочитаете… оставаться рабом?

— Я… окольным и, надо признать, крайне неприятным путём… оказался на службе у самой Спасительницы второго пришествия.

— Вы действительно в это верите?

— Я учёный. Я изучил доказательства. — Бальтазар пожал плечами. — Какое место важнее может найти амбициозный маг?

Ещё в глубине души вертелась мысль, что все мужчины, с которыми Евдокия прежде связывала себя — четыре мужа и четыре сына — не слишком преуспели. Но была ещё одна веская причина остаться в часовне святой Целесообразности, пускай он ей никогда бы не признался, пускай не признался бы даже себе — чувство почти удушающего разочарования при мысли о том, что в день его грандиозных триумфов ему не доведётся утереть нос Батисте.

Бальтазар бы не стал её особенно винить, если бы Евдокия во второй раз поразила его молнией, но она лишь задумчиво поджала губы.

— Вы сделали три вещи, которые мужчины почти никогда не делают. Впечатлили меня, заинтересовали… и отвергли.

— Надеюсь, не оскорбил. — Не отрывая от неё взгляда, он поклонился. — И мы расстанемся в хороших отношениях.

— Хорошие отношения — это, пожалуй, означает просить слишком многого. — Она попятилась к дальней двери, зашуршав разорванным подолом платья по рунам, начертанным её прошлым «я». — Но живыми? Непременно.

Она замерла в тени, и на мгновение Бальтазар был уверен, что воздух вот-вот взорвётся пламенем.

— Нам стоит повторить это, — сказала она.

Он улыбнулся:

— Я буду считать часы.

* * *

— Спасительница наша… — выдохнул брат Диас. Висячие сады перед Атенеем, чья красота ещё несколько недель назад напоминала ему рай, превратились в сцену из ада, которую не осмелились бы представить и мастера живописи Святого Города. Даже смерч, пронёсшийся по горящей скотобойне, не оставил бы после себя большего хаоса: изуродованные конечности, мёртвые стражники и непостижимая мешанина внутренностей, густо разбросанных, словно осенние листья, и блестящих в мерцающем пламени горящей растительности.

Спасительница милосердная, одну из величественных пальм украшали капающие кишки.

— …одесную Бога… — прошептал он.

Задняя часть ужаса — обезглавленная змея размером с длинный корабль, шутовское чудище, склеенное из ярких шкур всех животных, какие только, наверное, выставлялись в императорском зверинце — всё ещё была зажата между двумя деревьями, и корчилась, разбрызгивая кровь, как разрубленный пополам червь. Бесспорно, худшее непотребство в мироздании. Пока ошеломлённый взгляд не падал на переднюю часть: разорванный и протекающий паукообразный мешок рогатой плоти с чащей извивающихся, покорёженных конечностей, окружавших жопорот, только что целиком проглотивший Виггу.

— Хотя дыхание смерти уже настигло нас… — прошептал брат Диас, — не убоюсь я.

Существо перекатилось, рыгнуло и поползло к нему с Батистой, разматывая за собой огромный клубок изуродованных внутренностей. Оно с потрясающей скоростью волочило своё растерзанное тело на нижних конечностях, верхние протягивая вперёд. Пасть раскрылась, обнажив кладезь окровавленных зубов.

Брат Диас оттолкнул Батисту назад, вышел перед ней, вытащил из-за во́рота флакон крови святой Беатрисы и сжал его в кулаке. Ничего лучше у него не было.

— Знаю, я всего лишь немощный сосуд, — прошипел он, уже не произнося слова машинально, а вкладывая в них всю душу, — но наполни меня светом твоим.

Чудовищное скопление остатков приближалось, лопаясь по швам, безумно вращая глазами, дёргая ушами, отплясывая конечностями.

— Избави меня от лукавого, дабы жил я добродетелями твоими! Дабы мог я творить дело твоё!

Он чувствовал зловонное дыхание твари. Её могильный смрад переполнял нос. Вот она, смерть, совершенно ужасная смерть, и терять было нечего.

— Избави меня от лукавого! — прорычал он, прищурившись и сжимая флакон святой Беатрисы так крепко, что тот врезался ему в ладонь. — Сейчас, блядь, или никогда!

Словно наткнувшись на невидимую стену, тварь резко остановилась.

Содрогнулась, затрепетав всеми пальцами, и отпрянула.

Подняла пасть к небу и призрачно заскулила, размахивая всеми конечностями.

Брат Диас смотрел, не в силах поверить, что его молитвы наконец-то услышаны.

— Это чу…

Тварь взорвалась, окатив его кровью, лоскутный мешок её тела рвался по швам, и что-то выкапывалось изнутри. Когти, словно из чёрного стекла, а затем рычащая морда — из изодранного ужаса в потоках крови родилась Вигга-Волчица, и, завывая и булькая, со слипшейся от слизи шерстью, вытащила себя на сверкающий свет пожара.

— О, да! — выдохнул брат Диас.

Глаз волчицы уставился на него. Дьявольский глаз, горящий уязвлённой ненавистью ко всему живому. Она громко фыркнула, плюнув кровавым туманом, и задрожала, затряслась, стоя на всё ещё дергающихся ошмётках творения Евдокии, а потом разинула пасть и до самой травы вывалила огромный дымящийся язык.

— О, нет, — выдохнул брат Диас. На трясущихся ногах он беспомощно отступил назад, а огромная волчица двинулась к нему, волоча поджатую заднюю лапу. Колыхалась спутанная шерсть на могучих плечах, и огромные передние лапы, похожие на человеческие руки, хватались за траву, блестящую от кровавой росы.

Он почувствовал, как чья-то ладонь отталкивает его в сторону, и перед ним шагнула Батиста.

— Вигга… — прорычала она, сжав кулаки, а потом всем телом высунулась вперёд и закричала во всё горло: — Такое поведение неприемлемо!

Чудовищная волчица отпрянула. От Батисты и — слава Спасительнице — от брата Диаса. Стала ли она меньше похожа на тварь и больше на человека? Увидел ли он на мгновение за спутанной шерстью не столько морду, сколько лицо?

Наступила странная тишина, и лишь на заднем плане слышались последние предсмертные судороги задней половины самого непотребного эксперимента Евдокии.

А затем Вигга-Волчица скривила чёрные губы, оскалила зубы размером с кинжалы, зарычала так, что задрожала земля, и направилась к ним, пуская с пасти кровавые слюни на кровавую грязь.

Не Вигга. Всё ещё очень даже волчица.

— О, нет, — снова прошептал брат Диас.

— Надо было уходить… — Батиста сглотнула. — До Барселоны…

* * *

— Можешь идти? — спросила Алекс.

— А можно не ходить? — Солнышко откинула голову на сломанный парапет, показав окровавленные зубы. — Может, просто… полежу здесь.

— Нет, — Алекс перекинула безжизненную руку Солнышка через плечо. — Издаю императорский указ.

— А я-то думала, единственное преимущество эльфийки… это то, что не нужно им подчиняться…

Обе застонали, когда Алекс встала, потянув Солнышко за собой. К счастью, та весила, примерно, как кошка среднего размера, поскольку Алекс сомневалась, что смогла бы поднять что-то тяжелее. Они вместе заковыляли к лестнице. Через прорехи в куполе виднелось ночное небо. Пламя святой Наталии догорало, окрашивая в красный цвет ещё державшиеся осколки зеркал.

Барон Рикард скорчился у стены, словно куча старых тряпок — глаза закрыты, руки обожжены.

— Наш вампир выглядел получше.

— И похуже, — проворчала Солнышко.

— Хуже этого? — Алекс пробиралась между всё ещё дымящимся трупом Клеофы и обширной лужей крови, растекавшейся из горла Афинаиды.

— Он сорок лет провёл в виде костей. Это он переживёт.

— Не уверена, что я переживу, — пробормотала Алекс. Она была избита, исцарапана, болело буквально всё. Разодранную руку под туникой покойного мужа жгло от запястья до плеча. Она подхватила Солнышко поудобнее и, шатаясь, начала спускаться по ступенькам. — Это была самая хуёвейшая ночь…

— И она ещё не кончилась, — сказал герцог Михаил, поднимаясь им навстречу.

Солнышко со свистом вдохнула и скрылась из виду, но Михаил уже замахнулся кулаком. Он попал ей в челюсть, и Солнышко появилась, отлетев в сторону, ударилась головой о стену и рухнула, потащив Алекс за собой. Ей удалось вывернуться и вскарабкаться обратно по ступенькам, а Солнышко без сознания упала в другую сторону.

— Ну и разгром. — Герцог Михаил встряхнул пальцами, входя на разрушенную галерею и глядя, как Алекс далёко не по-императорски ползёт по полу, оставляя за собой извивающийся след среди кусков штукатурки, камней и зеркальных осколков. — Ты позволила прогореть нашему священному маяку. — В остывающей жаровне шипел жир. На краю висела единственная узнаваемая часть тела Плацидии — нога, почти не обгоревшая ниже колена и всё ещё обутая в очень дорогую туфлю. — Наверное, выбрала плохое топливо. — Он пихнул ногу сапогом, и та отломилась, упав в жаровню и взметнув фонтан искр и пепла.

— Пришлось импровизировать, — пробормотала Алекс, поскольку уже долгие годы только и делала, что импровизировала. Она поднялась, высматривая хоть что-то годное в качестве оружия или хоть какой-то путь к бегству. Но герцог Михаил легко и уверенно подошёл к аккуратно сложенным дровам. Обойти его было невозможно, и они оба это знали.

— Люди смотрят на Пламя святой Наталии, как на ориентир, — сказал он, наваливая на угли новые дрова. — Они хотят всегда видеть его над собой — неизменным, чистым, сияющим. И точно такой же хотят видеть свою императрицу.

— Или… только не говори мне… своего императора?

Герцог Михаил ухмыльнулся.

— А ты учишься. — Он взял флягу, плеснул на дрова масла и отступил назад, а ярко-белый огонь жадно взметнулся вверх, засиял в зеркалах, снова отбрасывая неумолимый блеск на галерею. — Пламя возродилось… как Троя возродится под моим руководством. — Он отряхнул руки, перешагивая через поджаренный труп Клеофы. — Так трудно найти хороших помощников. Я ведь предупреждал этих тупых гарпий Евдокии, что нужно подождать, пока твои дьяволы не скроются за горизонтом.

Алекс отступила, но под ней быстро заканчивался пол.

— Похоже, они не могли терпеть меня ни секундой дольше.

— Подождали бы с моё. Денёк-другой ничего бы не изменил. — Он посмотрел на рваную дыру в стене галереи. Ту, которую проделала Афинаида. Ту, куда провалилась Зенона. Ту, куда он гнал Алекс. Там снесло целый кусок стены маяка, вместе с колоннами и парапетами, и открылся огромный пролом ночного неба, где над тёмной землёй пылали звёзды. — Но иногда нам приходится всё потерять… чтобы всё обрести.

— То есть, всё украсть.

— Ну, тебе ли не знать. Ты же воровка. Хотя, стоит признать, сейчас по тебе этого не видно. Я-то ожидал увидеть ту же угрюмую уличную крысу, которую нашёл в Святом Городе. Представь моё потрясение, когда с корабля сошла настоящая маленькая принцесса. Я и не ожидал, что ты обретёшь хоть какое-то достоинство. — Он подошёл ближе, оглядывая её с ног до головы, а она всё отступала. — Знаешь, теперь ты и вправду напоминаешь мне свою мать. У неё было точно такое же выражение лица, когда она поняла, что я её отравил.

Алекс удивлённо моргнула.

— Когда ты… что?

— Потом я обвинил Евдокию, и, конечно же, мне поверили, поскольку все презирали эту скрюченную ведьму.

Алекс и представить себе не могла, что её мнение о нём может упасть ещё ниже, но этот ублюдок нашёл способ.

— Так это ты развязал гражданскую войну… первым…

Герцог Михаил скучающе поморщился.

— Неужели нам действительно нужно копаться в том, кто что сделал так много лет назад? На самом деле важно только то… — он удовлетворённо вдохнул и выдохнул. — Что я победил. Боюсь, свой меч я оставил в твоём друге Якобе, но могу легко тебя задушить. Это добрая традиция для императриц. Или вышибить тебе мозги?

Алекс не нравился ни один из вариантов. Она продолжала пятиться, но ещё пара шагов — и её пятки окажутся над пропастью.

— Или прыгай сама. — Герцог Михаил пожал плечами, будто эту печальную необходимость они должны были преодолеть вместе. — Тогда выгадаешь ещё несколько секунд по пути вниз. Я заметил, что когда доходит до конца, люди готовы на всё ради нескольких секунд. Особенно… ну… — и он улыбнулся. С ноткой ленивого презрения. Как будто только нотки она и заслуживала. — Такие куски дерьма, как ты.

Бог знает, сколько раз она сама так себя называла. Но чтобы он это говорил?

Этот самодовольный, напыщенный предатель, принц ёбаный, рождённый в императорской опочивальне, жалуется на то, как тяжело ему пришлось.

Этот жалеющий себя лживый слизняк, которому дали всё, что только можно пожелать, а он убил одну сестру, обвинил другую и развязал войну, чтобы украсть ещё.

Всю её жизнь какой-нибудь гад хотел наступить ей на горло. Но вот этот кусок дерьма? Он был хуже всех.

Алекс всегда умела плакать по своей воле, поэтому теперь сморщила лицо и дала волю слезам. Именно так, как когда-то учил её Якоб.

— Серьёзно? — усмехнулся герцог Михаил.

— Умоляю… — всхлипнула она, съёживаясь. Ножа у неё не было, но она сжала руку за спиной в дрожащий кулак. — Я не хочу умирать.

— Ради всего святого. — Он подошёл ближе. — Ты — коронованная императрица, могла бы хоть попытаться…

Алекс подпрыгнула, схватила его за рубашку и врезала кулаком прямо по зубам.

Это был лучший удар в её жизни, который застал герцога врасплох, и его голова запрокинулась. Впрочем, она — невысокая девушка, а он — крупный мужчина. И потому не упал, а лишь отступил на шаг от неожиданности. Алекс уже несколько часов пробыла императрицей и несколько месяцев — принцессой, но всю жизнь она была уличной крысой, и поэтому поступила так, как поступают в трущобах Святого Города — запрыгнула на него.

— Хуй! — завизжала она, схватив за плечи и обхватив ногами за талию. — Тебе… — крик перешёл в бессмысленное рычание, когда она вонзила зубы ему в нос и укусила изо всех сил.

Он громко завопил, вцепился в неё, дёрнул, отчаянно пытаясь оторвать, и наконец врезал кулаком ей в бок, отчего Алекс охнула, разжав челюсти, и ослабила хватку.

Она мельком увидела его кулак, а дальше уже оседала по парапету, и в голове мелькали звёзды.

Она оцепенело попыталась вытряхнуть их.

Вставай, Алекс, вставай.

Боже, её лицо стало одной сплошной болью. Снова.

Она перевернулась и вроде как села. Слишком большая туника обвилась вокруг неё, такая тяжёлая.

Её могут повалить, но она всегда поднимется. Алекс моргнула и застонала, пытаясь сосредоточиться. С трудом поднялась на одно колено. Маяк был сделан из желе и шатался во все стороны.

Над ней стоял герцог Михаил, прижимая окровавленную руку к ошмёткам носа.

— Ты меня укусила! — рявкнул он, не столько от боли, сколько от ярости.

Конечно, она проиграет и, скорее всего, умрёт, но хуй этому жуткому ублюдку.

— Это ты кушок дерьма, — немного невнятно буркнула она, но суть он уловил, и Алекс рассмеялась, оскалив красные зубы: — Ты самый большой кусок дерьма в Европе.

— Ах ты мелкая сучка. — Он схватил её за горло и поднял на ноги.

Не вздохнуть. Она извивалась, хваталась и пиналась. Пальцы ног касались шершавых плит пола. Он оскалил зубы, как дикий зверь. И как только она могла радоваться этой ужасной ёбаной роже?

Не вздохнуть. Она царапала его руки, дёргала за плечи. Но длины её рук совершенно не хватало. Ей всегда хотелось быть повыше. Кровь сочилась из его разорванного носа, стекала в бороду.

Не вздохнуть. В горле хлюпало и булькало. Лицо пульсировало. Лёгкие разрывались. Несмотря на пламя, на вершине Фароса становилось темно.

Ей показалось, что сквозь шум крови в ушах она услышала стук. Скрежет. Со стороны лестницы.

Глаз герцога Михаила дёрнулся. Он взглянул в сторону. Его хватка слегка ослабла. Достаточно, чтобы Алекс поставила одну ногу. Достаточно, чтобы подняла другую и врезала ему коленом по яйцам.

— Уууф… — простонал он, выпучив глаза. Его хватка ослабла ещё больше. Хватило, чтобы она прижалась к нему, просунула под его рукой свою изрезанную осколками, окровавленную ладонь, и из последних сил вонзила сломанный ноготь прямо ему в глаз.

— Аах! — он отпустил её и отшатнулся назад, к сломанному парапету, к чернильному пятну ночного неба, как раз в тот момент, когда что-то вырвалось из ревущего столба Пламени святой Наталии.

Якоб из Торна, безумно оскаливший окровавленные зубы. Из его живота торчала рукоять меча. Рукоять кинжала — из его бока.

Отчаянно, с хрипом вдыхая воздух, Алекс отшатнулась назад, споткнулась и упала, а старый рыцарь вырвался из пламени, как дьявол из ада. Его одежда, волосы и даже борода горели. Он нетвёрдо шагнул, молотя одной рукой и безжизненно свесив другую, и скорее упал, чем атаковал. Герцог Михаил пытался развернуться, но Якоб врезался в него первым. Герцог был крупным мужчиной, но Якоб тоже, и старого рыцаря ничего не сдерживало.

Они оба оторвались от пола и на миг зависли в пространстве, охваченные огнём на фоне ночного неба.

А потом они упали.

Алекс смотрела, широко разинув рот, часто и хрипло дыша израненным горлом. Затем перевернулась на живот и подползла к краю.

— О Боже… — прошептала она.

Далеко внизу она увидела пылающую точку, которая падала вдоль Столпа в море, становясь всё меньше и меньше.

А потом она погасла.

* * *

— Чёрт возьми, — прошипел Бальтазар, поднимая рычаг. Он никогда не был мастером физического труда и к тому же дрожал от пронизывающей до костей усталости после магического поединка с бывшей императрицей и похитительницей тел. Его удерживала на ногах только мысль о том, как он во всей своей славе потреплет по щеке Батисту.

— Чёрт возьми. — Руки ныли от напряжения, ладони жгло от удара молнией, лоб покрылся каплями пота, когда решётка над воротами Атенея наконец заскрипела от работы самого раздражающего из подъёмных механизмов.

Бальтазар представил себе выражение её лица, когда будет напоминать ей о событиях этого дня, а делать это он собирался ежечасно. Помнишь, как я спас тебе жизнь от оборотня, управляемого френомантией? А потом сразился с одной из самых могущественных колдуний Европы и свёл поединок вничью? Или погодите. И полностью превзошёл её! В конце концов, кто проверит? И наконец, только я оказался способен разоблачить в ней реинкарнацию само́й императрицы Евдокии, предположительно усопшей!

— Чёрт возьми! — прорычал он, нетерпеливо дёргая рычаг. Вот окончательная, сокрушительная победа над главной мучительницей, о которой он так долго мечтал. Поражение, которое, как ни крути, ей придётся признать!

Бальтазар Шам Ивам Дракси…, скажет она, корректно произнося каждый слог, а затем, с восхитительной гримасой разочарования: Я всё это время ошибалась в тебе. Ты не посмешище, а, напротив, один из лучших магов не только современности, но и всех времён. Следовало признать, она так не говорит, но суть будет именно такая! Твоя сила грандиозна, твоя проницательность уникальна, а твои икры не лишены привлекательности!

Она посмотрит ему в глаза.

Я всё это время ошибалась в тебе.

Ты вернулся ради нас. Ради меня. Ты…

Он замер, глядя в пустоту.

— Хороший человек, — прошептал он.

Бальтазар отпустил рычаг, цепи загремели, и он проскользнул под ворота, в спешке порвав рубашку об шип.

— Никогда не догадаетесь, что случилось! — прохрипел он, нырнув в ночь. — Севе́ра была…

Поистине, мало кто из людей видел больше жуткого, зловещего и непотребного. Но даже Бальтазар остолбенел от нечестивого зрелища на лужайке перед Атенеем.

Как будто с огромной высоты упал и разлетелся на части гигантский мешок с животными, людьми и телесными жидкостями. Кровь окатила всё, забрызгало даже колонны Атенея. С поломанных деревьев свисали обрывки шкур экзотических животных. Неподдающиеся опознанию органы усеивали покрытую слизью траву.

И посреди этой бойни стоял на коленях брат Диас, а неподалёку от него — Вигга на четвереньках. Тот факт, что она была почти голой, вся в запёкшейся крови и странно рыдала и скулила, говорил о том, что она недавно оправилась от превращения. Это во многом объясняло состояние этого места. Она была поистине неисправима в деле производства мертвецов.

Бальтазар наморщил нос, расчищая ботинком ступеньки от измельчённого мяса, и с отвращением отопнул в сторону ужасно изуродованную отрубленную руку. Брат Диас, видимо, пребывал в не очень-то восприимчивом настроении. Даже не взглянул в его сторону.

— Как я и говорил… — Бальтазар осторожно обошёл отвратительное скопление мёртвой плоти, деформированных костей, искорёженных рук, ног, зубов, рогов. — Вы никогда не догадаетесь… что случилось…

Он затих, когда Вигга пронзительно зарыдала, а потом тошнотворно забулькала. Стало ясно, что немалая часть крови на ней вытекла из неё. На татуированной спине зияла огромная кровоточащая рана. Одна нога была разорвана и вывернута, что выглядело весьма скверно, а рука и несколько пальцев казались далеко не прямыми. С лица свисал лоскут кожи? Похоже, ей действительно не помешала бы перевязка.

— Где Батиста? — спросил Бальтазар, оглядываясь по сторонам. — Наверняка прячется, эта проклятая женщина никогда… не высовывается…

Брат Диас медленно покачал головой. Его окровавленное лицо было залито слезами. Бальтазар понял, что между оборотнем и монахом что-то лежит. Тело? Ужасно искалеченное, без части черепа. А это… ботфорты на переломанных ногах?

У Бальтазара вдруг пересохло во рту. Он посмотрел на Виггу, которая, стоя на четвереньках, дрожала, рыдала и истекала кровью.

— Что ты наделала? — прошептал он.

Она качнулась вперёд, и её шумно вырвало. Вигга рыдала и блевала, извергая поток кровавых потрохов. Потом закашлялась, содрогнулась и вытащила что-то изо рта. Что-то длинное и кровавое, застрявшее у неё в зубах. Клочья чёрных, кудрявых волос.

— Что ты наделала? — вопросил он.

Она душераздирающе взвыла, упала на руки и её снова стошнило. В растущую кровавую лужу с грохотом упали куски чёрного мяса. Там что-то блеснуло. Кажется… золотой зуб?

Вигга уставилась на него, скуля при каждом вдохе, и слёзы капали с её лица.

Бальтазар наклонился над ней и заорал:

— Что ты наделала?