Бой на мечах — это война в миниатюре, а войны часто выигрывают и проигрывают ещё до того, как нанесён первый удар. На тренировочном дворе, в мастерской оружейника, в кабинете интенданта. В оценке противника, понимании его сил, предсказании его слабостей, предвосхищении его тактики. В знании себя.
Хороший мечник узнаёт другого ещё до того, как их клинки соприкоснутся. Как противник держит оружие, как выхватывает из ножен и как убирает. Герцог Михаил, вставая в позицию перед Змеиным престолом, не выказывал ни паники, ни рвения, ни торопливости, ни страха. Он смотрел спокойным взглядом шахматиста, обдумывающего первый ход.
Его стойка неприятно напомнила Якобу стойку Константа. Тот безнадёжный поединок на тонущей галере. Возможно, в более счастливые времена дядя и племянник тренировались вместе. Может, старший обучал младшего. Но в том, как дядя держал свой меч — совершенно неподвижно, идеально ровно — не было высокомерной вычурности Константа. Дисциплина человека, познавшего разочарования. Того, кто знает о вечно зияющей за спиной пропасти неудачи, и ничего не принимает как данность. Возможно, его лучшая форма уже несколько лет как позади, но Якоб-то пережил свои лучшие десятилетия ещё до рождения Михаила.
Бой на мечах — это война в миниатюре, а на войне знание местности — ключ к успеху. Каждый холм, дорога, лес и ручей могут стать оружием. Должны стать оружием. Особенно для слабой стороны.
Итак, пока Якоб хромал к центру круглого зала, он оглядел комнату, впитывая каждую деталь. Мраморные колонны, между которыми искусный фехтовальщик мог пробираться, отражая атаки противника. Гобелены, в которых можно его запутать. Статуи — ими можно прикрываться, как щитами. Подвесные светильники, из которых можно плеснуть горящим маслом. Сам Змеиный престол, такой ценный и в то же время такой хрупкий — Михаил жаждет его так сильно, что, может, побоится по нему ударить. На стенах — арсенал трофейного оружия, готового к тому, чтобы его схватили и пустили в ход через столетия после того, как оно в последний раз пролило кровь.
Якоб остановился на расстоянии примерно одного мертвеца от своего противника.
Бой на мечах — это война в миниатюре, а на войне нужно быть готовым ко всему. Якоб повидал всё, а затем видел всё это снова. Ни один живой человек не нёс на себе бо́льшего груза опыта. Сгибая скрипящие колени, он перебирал в уме тысячи вариантов. Приливы и отливы боя. Вероятные приёмы и возможные контрмеры. Он запасся смертоносным арсеналом уловок, которые мог бы использовать.
Их клинки едва соприкоснулись кончиками, и Якоб посмотрел в глаза герцога Михаила.
Бой на мечах — это война в миниатюре. Есть закономерности, которые ветеран никогда не забудет. Напряжённое молчание, полное неприятных сомнений, короткие перерывы безумного ужаса, когда всё ставится на один манёвр, один натиск, один выпад. Но не бывает двух одинаковых схваток. И исход никогда не предрешён. Именно это заставляет людей сражаться, даже против превосходящих сил, даже после бесчисленных поражений. Всегда есть шанс.
Возможно, герцог Михаил ощутил азарт игры, поскольку едва заметно улыбнулся, и Якоб почувствовал, как он немного сместил вес. Ощутил, как давление на остриё меча на долю секунды ослабло. Почувствовал приближение первого выпада. Напрягся, готовясь к рубящему удару, приготовился повернуть запястье для парирования укола, убедился, что полностью готов к ложному выпаду и мгновенному переходу из защиты в нападение…
Вдруг Михаил глянул в сторону, в сомнении наморщив кожу между бровями.
— Алекс? — пробормотал он.
Якоб глянул туда и поморщился от боли в щёлкнувшей шее.
Раздался лязг стали, и герцог молниеносно шагнул вперёд.
Ноги Якоба после подъёма были вялыми, он смог лишь на несколько дюймов опустить остриё герцога Михаила.
Оно пронзило рубашку прямо под нижним ребром.
Глаза Якоба выпучились, когда клинок вонзился в него почти по самую рукоять, заставив слегка покачнуться на пятках.
— У-у-у-у-уф, — прохрипел он. К ощущению, что тебя проткнули насквозь, привыкнуть невозможно, как бы часто это ни случалось.
Бой на мечах — это война в миниатюре. Иногда выигрывается хитростью или храбростью.
Чаще проигрывается из-за глупой ошибки.
Вигга повидала такое, от чего обосрались бы и самых храбрые.
Да в первом же её настоящем сражении из тумана выбегали голые готландцы с облезшей кожей, объевшиеся грибов. Или тот безмозглый комок завывающей демонической плоти, который ведьмы выкормили в Германии. Или в расписной пещере, где лица жителей деревни разверзлись, и в ярком свете факела она увидела то, что скрывалось под ними…
Но даже Вигга никогда не видела такого непотребства, которое извивалось, копошилось, хватало и выползало из темноты. Евдокия создавала чудовищ, но худшим оказалось то, что она слепила из остатков.
— Боже, помоги нам… — пятясь, прошептал брат Диас, споткнулся о собственные ноги и грузно рухнул на землю.
У чудовища было столько конечностей, что Вигга не могла их сосчитать. Слишком много, вот сколько, и они торчали во все стороны — крючковатые, корявые и ужасно волосатые. Лапы, когти и хватающие руки. Ноги с тремя локтями и двумя лодыжками, и руки, состоящие из одних коленей. Оно вскинуло ступню, покрытую ушами, которые дёргались и дрожали, словно слушали далёкую музыку.
— Надо было уходить… — выдохнула Батиста, очень сильно вытаращив глаза, — после Барселоны…
Чудовище неуклюжими рывками ковыляло вперёд, волоча по траве своё скрюченное тело, словно тащило за собой кое-как сшитый мешок с добычей, вот только сокровища внутри были его собственными неправильно работающими внутренностями. Огромный змей, собранный из туш, разномастный червь с серой шкурой и рыжей кожей, полосатым рыжим мехом и пятнистой жёлтой шерстью. Оно всё приближалось и приближалось, и всё новые ужасы в липких спазмах показывались из тьмы — лоскутный Ёрмунганд, прорастающий рогами, бивнями, ветвистыми отростками, покрытый кровоточащими шрамами. Могучий слизень, оставляющий за собой липкий, блестящей след. Беспомощно царапали тонкие птичьи лапки, раздувались от мышц огромные бычьи ноги.
— Ёбаные… Одинские… — сломанное копьё выпало из обмякшей руки Вигги. Одинские что? Даже у Всеотца, знавшего все языки, не нашлось бы слов для этого.
Чудище увидело её. Так много глаз, что оно, должно быть, видело всё и ничего. Оно внезапно застыло, и чаща конечностей в головной части загнулась назад, обнажив круглый рот, который распустился, словно цветок. А внутри открылся ещё один рот, и ещё — целый кладезь зубов, который закричал, словно несчастный младенец.
Оно бросилось на неё с ужасающей скоростью и жуткой ненасытностью. Многопалые лапы неслись по траве — одни вперёд, другие назад, третьи вбок. Дюжины рук вскинулись, чтобы схватить её. Из зубастого тоннеля пасти вырвался зловонный ветер, и Вигга впервые за долгое время вспомнила, каково это — испытывать ужас.
Она позволяла себе думать, что надела намордник на волчицу. Обманывала себя, что теперь это её питомец. Но волчица оказалась хитрее: прятала свою громадину в тени и притворялась хорошей собачкой. А теперь ухватилась за шанс, вырвалась из хлипкой клетки в рёбрах и за один укус поглотила её.
И стоило Вигге открыть пасть, чтобы закричать, раздался жуткий волчий вой, а когда она попыталась отбиться от этого леса разношёрстных конечностей, из кончиков её пальцев вырвались жуткие волчьи когти. И когда этот ужас упал ей в объятья, его встретил ненасытный волчий голод.
Вигга-Волчица яростно покатилась по цветам, борясь и сражаясь с этим непотребством. Тварь била, царапала и тыкала своим легионом конечностей, но Вигга-Волчица хватала их своими кинжальными челюстями, выкручивала в кровожадном безумии, ломала кости и разрывала сухожилия, разбрасывая повсюду изломанные руки и ноги, куски рук и ног. Она вцеплялась в него передними когтями, задними разрывала его израненное брюхо, а чудище чавкало и пускало слюни своими ртами внутри ртов, царапало, резало и кромсало частоколом зубов. Вигга-Волчица извивалась и рвала его, рыла и копала, ибо знала, что если где-то в мире и есть хорошее мясо, то оно должно быть внутри этого полосатого и страшного преступления против Бога, а значит надо вскрыть его и посмотреть, какие там есть сокровища.
Кусая, Вигга-Волчица поняла свою ошибку. Пока она вгрызалась в головную часть, тело твари сжималось вокруг неё, пока не окружило со всех сторон рогатой, чешуйчатой и меховой плотью. Вигга-Волчица вырвалась, когда оно сомкнулось вокруг неё, царапая шипами и костями, а она выскочила из его лап, как пробка из бутылки — вся липкая от своей крови, и от слизи твари, и металась, и крутилась, и выла от стыда.
Остатки рыли землю руками с лиловыми ногтями, вскапывая траву, разбрасывая дёрн. Из скоплений ноздрей валил пар, выпучились человеческие, козлиные и змеиные глаза. Чудовище наступало, топая огромными копытами и пропахивая лужайки, отчего земля дрожала, а деревья тряслись, обрушивая дождь листьев, веток и цветов.
Но Вигга-Волчица — это не только зубы и ярость. В ней жили ещё и глубокая злоба с ядовитым терпением. Мохнатым вихрем, полосой когтей и слюны она ускользнула между деревьями. Ужас замедлил шаги, наткнувшись на огромный ствол, покачнулся, пошатнулся, размахивая конечностями, сокрушил другой ствол, а потом бросился следом за Виггой-Волчицей в слишком узкую щель и втиснулся между двумя толстыми деревьями. Тянулся к ней всеми своими бесчисленными лапами, завывая и дрожа так, что лопались вены. Но чем яростнее чудище извивалось и билось в кровавой пене, тем сильнее застревало, а старая кора рвала его лоскутную шкуру.
Вигга-Волчица проскользнула под щёлкавшими зубами, под множеством сосков снизу и длинным когтем вспорола ему брюхо. Изнутри хлынула чёрная кровь, кишащая извивающимися детёнышами. Эти черви размером со змею — кто со ртами, кто с руками, а кто с ушами — дёргались и кусали друг друга. А мать бездумно ревела в гневе на слепое потомство, которое породила, и яростно топтала их и давила.
Вигга-Волчица выскользнула от застрявшего врага, триумфально завывая и насмешливо возвещая о победе. Остатки завопили, все руки, ноги и языки потянулись к ней, и вдруг с ужасным треском чудовище разорвалось пополам. Из разорванного живота полился суп дымящихся внутренностей, а передняя часть рванулась и обхватила Виггу-Волчицу десятками корявых конечностей.
Она кусала, но их было слишком много, они были слишком сильны и затащили её внутрь. Рыдающая, пузырящаяся пасть снова раскрылась, и засосала, затянула, проглотила скулящую Виггу-Волчицу в этот зубастый туннель, съев целиком. Какая ирония.
Неудивительно, что она никогда не могла найти хорошее мясо…
Если сама и была хорошим мясом…
Всё это время.
Бальтазар ворвался через открытые двустворчатые двери и резко остановился у перил, с благоговейным изумлением уставившись на тёмную ротонду Троянского Атенея. Это гигантское пространство заполонили тени, и лишь через окна высоко наверху пробивались мерцающие отсветы пожара, тут и там отражаясь от позолоченных корешков книг, бесконечными рядами стоявших на полках, взмывающих к далёкому куполу. Несомненно, одно из самых внушительных хранилищ знаний в известном мире.
После хаоса снаружи здесь царила удивительная тишина, и всё казалось настолько тревожно-неподвижным, что каждый быстрый шаг и прерывистый вздох Бальтазара порождали целый хор отголосков эха. Его сердце отбивало дробь, пока он спускался по лестнице к большому круглому залу. Во рту пересохло, когда он крался по нему. Бальтазар не успевал вытирать пот, катившийся по лбу ручьями, и ждал, что в любой момент из темноты рванёт какое-нибудь смертоносное заклинание.
В мраморе тускло поблёскивал металл. Огромные магические кольца, испещрённые высеченными символами, исписанные крошечными руническими строфами заклинаний — подготовка к ритуалу устрашающего масштаба и сложности. Должно быть, здесь безумная императрица Евдокия проводила свои исследования по соединению человека и зверя в обречённых попытках найти душу. А вот это, ближе к центру, могло быть лишь остатками её последнего, рокового эксперимента. Вряд ли погоня за самой опасной колдуньей представляла собой идеальную возможность для познания тайных наук, но такой ненасытный до знаний маг, как Бальтазар, пробираясь мимо, просто не мог удержаться от осмотра брошенного аппарата. В конце концов, это не было похоже ни на что когда-либо им виденное…
Этот металлический стержень, опалённый огнём, или… Бальтазар коснулся пепельного нагара, потёр между пальцами… ударом молнии? Эти медные спирали, перепачканные зелёным порошком, словно от мгновенной бурной реакции, всё ещё пахнущие кислотой.
Аппарат, предназначенный для укрощения молнии — самого спонтанного, мимолётного и жестокого явления природы…
— Невозможно, — прошептал он.
И всё же, эти сосуды… закреплённые по обе стороны стержня с тщательно выверенной точностью. Неужели внутри что-то плавает в солевом растворе? Жалея о нехватке света, он почти прижался носом к искажающему стеклу. Перья? Он отпрянул, и в памяти вспыхнуло воспоминание о визите Шаксеп в мир по его отчаянному приглашению. Один сосуд содержал демоническое перо. Другой — ангельское. Противоположные духовные полюса, расположенные так, чтобы сдерживать и контролировать поток мистической силы. Чтобы уравновесить аппарат, подобно тому, как уравновешена вселенная. Бальтазар наклонился и кончиками пальцев коснулся руны раскола, выгравированной на полу… он никогда не видел, чтобы её использовали таким образом… чтобы разделить энергию… а затем направить к двум скамьям, снабжённым ремнями для удержания сопротивляющегося узника… или для удержания бесчувственного испытуемого?
Аппарат, предназначенный не только для обнаружения души, но и для её высвобождения…
— Невозможно, — прошептал он.
И всё же… две скамьи. Он хмуро посмотрел на окружавший их лабиринт надписей, на геометрию, которая одновременно разделяла и соединяла. Это напомнило Бальтазару бледную палату, которую он однажды видел в Неаполе. Инквизиция собрала её там, а затем в спешке покинула — наверняка использовала оракулов в своей охоте на еретиков, Боже правый, какая ирония. Но здесь имелись и различия. Работа была страстной, небрежной, и поначалу он принял это за ошибки, но, вникая, передумал. Здесь — аспекты направления и движения. Там — аспекты трансформации и обмена. Эти изменения сделаны намеренно. Сложные улучшения. Гениальные усовершенствования! Изящно переплетённые саркомантические элементы — плоть и дух! Голова Бальтазара кружилась от понимания амбициозности замысла.
Аппарат, предназначенный не только для высвобождения души… но и для её переноса…
— Невозможно… — прошипел Бальтазар, посмотрев наверх…
И мельком увидел движение, отражённое на изогнутых стенках двух сосудов.
Он обернулся, вскинул руку в защитном жесте и увидел Севе́ру, которая присела, оскалившись и направив палец на него.
Ослепительная вспышка озарила весь громадный, заставленный книгами колодец тьмы до мозаичного потолка, а ряды полок покрылись острыми тенями от шатких перил, балконов и приставных лестниц.
Не было времени ни на жест, ни даже на слово, только на одну мысль: та руна расщепления. Бальтазар представил её такой огромной, что она заполнила всё его существо, и этой руной и поднятой рукой он расколол молнию Севе́ры надвое.
Полки позади разлетелись на куски. Закружилась, словно конфетти, опалённая бумага. По обе стороны от него обрушились два оползня порванных и тлеющих книг. Перед глазами застыло зазубренное дерево разряда, в ушах звенел гром, в носу щипало от алхимического зловония, кожу покалывало от сокрушительной силы, а от его руки по направлению к полу всё ещё летели искры.
Севе́ра яростно смотрела на него, по-прежнему вытянув палец. Пламя горящих книг освещало её перекошенное лицо, и Бальтазар приготовился к новому натиску. Его пальцы дёргались складывать фигуры, сердце мучительно колотилось, и он всё гадал, хватит ли у него ментальных сил выдержать следующую атаку…
Но её не случилось. Позади него обрушилась ещё одна полка, и ещё несколько опалённых томов попадало на исписанный рунами пол, словно птенцы, подлетевшие слишком близко к солнцу.
— Вы метнули молнию, — шепнул он, не в силах скрыть благоговение в голосе. Все его волосы по-прежнему стояли дыбом, а некоторые на предплечье тихо дымились.
— А вы её поймали, — ответила Севе́ра. Неужели и в её голосе промелькнул оттенок восхищения?
— Ученики Евдокии говорили мне, будто императрица умела это делать… — хотя он не верил им, пока не увидел своими глазами, которые всё ещё слезились. — Она научила вас этой технике…? — но какой же настоящий практик, особенно настолько известный своей ревностью, как Евдокия, раскроет самые сокровенные тайны? — Или… неужели… — кожа Бальтазара похолодела. Затылок покалывало. Он чувствовал трепет на пороге какого-то великого откровения. Взглянул на оборудование: стержень, перья в рассоле, две скамьи.
Севе́ра начала улыбаться, в её глазах сверкали отблески горящей бумаги. Совершенно неуместная улыбка на этом обычно столь достойном лице.
Ликующая. Триумфальная. Неудержимая.
— Эксперимент Евдокии… — выдохнул Бальтазар, — … удался.
Он узнал эту улыбку. Он и сам недавно так же улыбался, когда доказал свою теорию природы материи в базилике Ангельского Посещения. Гордость исследователя магии, который первым из людей шагнул в неизведанные земли, постиг загадки творения, дерзко вторгся туда, куда дозволено ступать только ангелам и демонам.
— Ваш эксперимент… — едва слышно прошептал он, — … удался.
— Хороший сюжетный поворот, — сказала леди Севе́ра, а точнее, как выяснилось, императрица Евдокия, облачённая в плоть своей служанки, как в изысканный новый костюм, — должен во всей красе явиться из-под покрова тайны, словно удар молнии среди туч.
— Итак, если я безраздельно завладел вашим вниманием… — барон Рикард оглядел вершину Фароса, убедившись, что все взгляды обращены к нему. И всех совершенно точно охватил благоговейный трепет. Плацидия упала на колени, сложив руки, как монашка перед святыней. Афинаида забыла закрыть рот, из уголка которого сочилась слюна. Алекс, стоя на коленях рядом с Солнышком, бездыханно пискнула от восхищения, когда вампир глянул в её сторону.
— И, пожалуй, я действительно… подхожу к сути. — Его кожа уже не была идеально гладкой, в уголках глаз залегли морщинки от смеха, но эти глаза… барон словно заглянул Алекс в душу, узнал её самые сокровенные желания и собирался исполнить. Она разочарованно всхлипнула, когда он отвёл взгляд. — Итак, тебя зовут…
— Зенона! — она вскинула руку, дико замахав ладонью, как ученица, отчаянно желающая блеснуть познаниями перед учителем.
— И ты пиромант? — барон улыбнулся, обнажив свои чудесные острые зубы. Боже, как бы Алекс хотела иметь такие же зубы. — Я хорошо понимаю очарование пламени… оно так прекрасно, и в то же время так смертоносно, так прекрасно, потому что так смертоносно.
— Он так красиво говорит… — прошептала Солнышко, прислонившись к стене и сжимая рёбра. Её и без того большие глаза стали ещё больше, когда она смотрела на барона Рикарда.
— Тссс! Заткнись! — Алекс боялась пропустить даже слог. Единственным другим звуком было слабое шипение и треск Пламени святой Наталии, и даже оно, казалось, немного смущалось от того, что мешало ему.
Глаза Алекс проследили за тем, куда указывает вытянутый палец барона.
— Думаю, тебе стоит показать ей…
— Клеофе! — нетерпеливо подсказала Клеофа.
— Какие очаровательные имена для таких очаровательных дам. Думаю, тебе стоит показать Клеофе красоту огня.
— Изумительная идея, — шепнула Плацидия.
— Невероятная идея, — выдохнула Алекс. Она смутно припоминала какую-то перепалку с этими девушками, но сейчас это казалось таким глупым, и они с радостью объединились в желании делать всё, что захочет барон. Какой же он вампир. Всё это какая-то ошибка. Он — святой. Сомневаться в нём было невозможно, отказать ему — немыслимо. Он — ангел. Алекс жалела, что не знает, как сжечь кого-нибудь ради его развлечения. Он — бог, и она сама жаждала сгореть, если бы это доставило ему удовольствие.
Клеофа уставилась на Зенону и захлопала в ладоши:
— Это охуенная идея.
— А потом мне! — сказала Плацидия, только что не подпрыгивая.
— Не волнуйтесь. — Зенона блаженно улыбнулась. Её раскалённые добела кости просвечивали сквозь пальцы, а рукава дымились, тлели и обугливались. — Огня хватит на всех.
Алекс почувствовала, как её щеки коснулся обжигающий жар, и одежда Клеофы заполыхала. В последний раз мелькнуло её радостное лицо, а потом волосы вспыхнули факелом, и кожа начала чернеть и отслаиваться. Клеофа упала, распевая от радости (что лишь немного напоминало крайне жуткий крик), а потом билась и каталась в огненном экстазе.
Алекс почувствовала, как по её щеке скатилась слеза. Слеза чистой зависти, что это Клеофе показали огонь.
— Почему никогда не выбирают меня? — горько сказала она.
— Я тебя выбрала, — процедила Солнышко через стиснутые от боли зубы.
— Ой, отъебись. — Алекс на ободранных коленях подползла поближе к Рикарду, вопреки всему надеясь, что следующей он выберет её.
— Как же она красиво горит! — отблески огня мерцали во впадинах его измождённого лица. Морщинистая кожа вокруг глаз дрогнула от напряжения.
— Наверное… — слегка нахмурилась Зенона. — А вы уверены, что нам стоит…
— Абсолютно уверен, — отрезал барон, — а следующей с радостями огня тебе нужно познакомить… — и он сердито посмотрел на Афинаиду.
— Афинаида, — сказала она, и её идеально выщипанные брови нахмурились. — Но я начинаю думать…
— Думай только о пельмешках! — стиснув зубы, прошипел барон. Его борода и волосы на висках подёрнулись сединой. — Помнишь, свинина, с лучком, в масле…
Но пельмешки уже не казались Алекс такими захватывающими, как несколько минут назад, и её горничные, похоже, чувствовали то же самое. Может, сильно отвлекал запах жареного мяса или блеск кровавого пота на лбу барона.
Зенона посмотрела на тлеющее тело Клеофы, затем на Плацидию:
— Пельмешки? — пробормотала она.
Алекс покачала головой. Разве они не занимались чем-то действительно важным?
Глаза Афинаида расширились:
— Сдохни! — закричала она, вскинув раскрытые ладони в сторону барона. Одну колонну разорвало вдребезги, а вместе с ней и секцию купола, и в пустое ночное небо взметнулись каменные глыбы.
Но Рикарда там уже не было. Он стал облаком чёрного дыма, которое то разлеталось в стороны, то опять сливалось, пока Афинаида крутилась, дико метая заклинания. Алекс присела, обхватив руками голову Солнышка, а отовсюду сыпалась штукатурка. Прямо рядом с ней упала каменная глыба с покрытой зеркалами изогнутой гранью. Дым разлетелся, вихрем завертелся вокруг Афинаиды, собрался и снова стал бароном, морщинистое лицо которого застыло в голодной ухмылке. Он обхватил её сзади, прижав ей руки, и неестественно широко раскрыл рот с огромным количеством слишком белых, слишком острых зубов. А потом вонзил их в горло Афинаиды, вырвал половину её шеи и кусок плеча, и из зияющей дыры хлынула кровь.
— Нет! — завопила Зенона и подняла мерцающие руки как раз в тот момент, когда на ватных ногах поднялась Алекс, прихватив ту каменную глыбу, сверкающую зеркалами. — Я покажу тебе… уф! — и Алекс с глухим хрустом ударила её по затылку.
Зенона пьяно обернулась. Кровь пузырилась в её волосах и стекала по лбу. Веко дрогнуло. Одна рука безвольно повисла. Она подняла другую, вокруг которой всё ещё мерцал жар.
— Я… покажу…
Алекс врезала ей глыбой по лицу, Зенона отшатнулась, и Солнышко со стоном выставила ботинок. На этот раз ботинок был очень даже видимым, но от того не менее эффективным. Зенона споткнулась об него, покачнулась, и, падая, отчаянно попыталась схватиться за парапет — но того уже не было. Она провалилась в огромную дыру, пробитую Афинаидой, и улетела в ночь.
Услышав торжествующий рык, Алекс обернулась, и с удивлением увидела, что Плацидия схватила барона Рикарда, по рукам которого расползались кристаллы сверкающего инея.
— Я поймала тебя!
Он показал огромные зубы и схватил её в ответ. Его кожа хрустела и трескалась, когда он сжимал её руки ледяными пальцами.
— Нет… — она поскользнулась, а кожа его лица всё сильнее покрывалась морщинами и обвисала. — Это я … — прохрипел он, поднимая её. Его волосы поседели и выпали, осталось только несколько ледяных прядей. — Поймал… — Плацидия брыкалась и отбивалась, но он последним усилием отнёс её назад и сунул в Пламя святой Наталии, — Тебя.
Огонь в жаровне догорал, пламя едва достигало его бёдер, но барон Рикард произнёс слово, из его посиневших губ вырвался дым, и огонь жарко запылал, а языки пламени с рёвом вырвались сквозь дыры в разломанном куполе.
Плацидия завизжала, вцепившись в вампира горящими руками, но тот не отпускал её. Его собственные руки горели, чёрные глаза сверкали огнём. Её крики стихли до скрежета, и с хрипом умолкли. Рикард отшатнулся назад, такой же древний, как в тот миг, когда Алекс впервые увидела его, но теперь покрытый тающим льдом, а его пальцы напоминали горелые сосиски. Он споткнулся о собственную ногу и тлеющей кучей сполз по парапету.
Из жаровни, где остались лишь пылающие угли, вихрем взметнулся столб искр. По всей разрушенной галерее посыпался пепел, покрывая Алекс, Солнышко и тела учениц Евдокии чёрным снегом.
Якоб стоял, пронзённый насквозь.
Конечно, мучения были неописуемые.
Но он мог дышать. Значит, удар не в лёгкие. И не в сердце.
Он устоял на ногах. Стиснул зубы. Посмотрел на герцога Михаила и пожал плечами.
— Эх, — прохрипел он. — Бывало и хуже.
Герцог Михаил смотрел в ответ, не зная, что делать дальше. Справедливости ради, обычно достаточно просто пронзить соперника. Герцог потянул меч за рукоять, но Якоб левой рукой схватил перекрестье, и застонал от боли и напряжения, поднимая свой меч правой.
Михаил отпустил рукоять и упал на спину, потрясённо охнув, когда от неуклюжего удара Якоба меч просвистел над его головой, и заскрипел каблуками по мрамору, отползая прочь.
— Бог ты мой… — пробормотал он, поднимаясь на ноги, пока Якоб упрямо хромал вперёд с одним мечом в руке и другим, торчавшим из живота. Кровь заливала рукоять и капала с навершия на плиты пола.
Якоб зарычал, снова бросившись вперёд. Герцог Михаил увернулся, чуть не споткнувшись, и тяжело прижался к стене, когда меч Якоба — тот, что в руке — рубанул по огромному горшку, и осколки золочёного фарфора разлетелись по полу.
Михаил схватил было одно из древних копий, но скобы не поддались. Он отпрыгнул, когда Якоб рубанул, царапнув стену и взметнув штукатурную пыль, а затем пригнулся, когда Якоб снова рубанул, оставив длинный разрез на изумрудно-зелёном гобелене.
Рука герцога Михаила нащупала один из эльфийских кинжалов. Он потянул изо всех сил, но кинжал вырвался слишком легко, и герцог чуть не упал, едва увернулся от меча Якоба и схватил его, когда они столкнулись.
Якоб боднул герцога Михаила в лицо, и тот с окровавленным носом отшатнулся назад, а затем поскользнулся на крови Якоба, оставив длинный след от каблука, и упал. А потом, снова пытаясь подняться, оставил ещё несколько кровавых следов. Их поединок стал меньше похож на изящную шахматную партию и больше — на смертельный фарс. Якоб качнулся вперёд, издав нечто среднее между рычанием и всхлипом, но Михаил перекатился в одну сторону, а затем в другую, и меч Якоба лязгнул о пол, оставив там длинные борозды, отчего рука загудела.
Он прислонился правым плечом к Змеиному престолу, едва слышно присвистывая при каждом вдохе, и посмотрел вниз. Меж рёбер вонзился эльфийский кинжал, окровавленная рукоять торчала из бока. Должно быть, пока боролись. Он бы рассмеялся, если бы хватило дыхания. Эльфы за десятки лет так и не воткнули в него ни одного кинжала, а теперь это удалось принцу Трои.
— А вот это… — прохрипел он, чувствуя кровь с каждым выдохом и видя красные пузырьки вокруг рукояти, — …уже лёгкое.
— Ты хоть спрашивал себя, — спросил герцог Михаил, осторожно пятясь между колоннами, — что будет, если ты победишь?
Якоб хрипло застонал, отталкиваясь от Змеиного престола и упрямо захромал следом. Каждый шаг — новый укол, каждый вдох — новый удар насквозь. Как на той пыльной дороге, усеянной трупами, в бесконечном отступлении через степь. Одна нога за другой.
— Эльфы идут. — В комнате становилось темно. Пламя ламп гасло, оставляя светящиеся следы перед глазами. — Остроухий прилив. И их единственное желание — стереть человечество с лица земли. — Эльфы всегда идут. Якобу приходилось щуриться, чтобы понять, кто говорит, кто сражается. Это там, у колонны, лицо Шимона Бартоса исчезло прежде, чем он успел замахнуться? — Троя будет тем оплотом, на который эта буря обрушится в первую очередь. Станет ли она крепче с императрицей Алексией на престоле?
— Этот выбор… за Богом. — Якоб сплюнул кровью, замахнулся на Вильгельма Рыжего и отколол кусок мрамора от колонны, где только что была его голова. Осколки разлетелись по полу. Никто не хочет видеть сомнений.
— Говорят, Бог слеп, — сказал императорский защитник, папский палач, великий магистр ордена, пятясь к статуе какого-то давно умершего императора. А Якоб ковылял следом, пропуская воздух, проливая слёзы и кровь, оставляя за собой кривые следы всего того, что в идеале должно оставаться внутри тела. — А я говорю, что он глухой, немой и к тому же дурак. Он выбирает тех, кто выбирает себя сам.
Наверху раздался ужасный грохот, и один подвесной светильник закачался, а пламя в нём замерцало. Якоб стоял, шатаясь и опираясь на остриё, как на костыль. Он покачал головой, пытаясь сосредоточиться. Перед глазами всё плыло.
— И этот звук… — герцог Михаил ухмыльнулся, глядя на потолок, — означает, что он выбрал меня.
— Ты уверен? А я-то думал… — пол вращался. Наклонился, как палуба корабля в шторм. — Может, это барон Рикард. Проклятые вампиры… вечно опаздывают. — Якобу не очень-то хотелось улыбаться, но он всё же оскалил окровавленные зубы. — Заставляет задуматься. Это ты тянул время… или я?
Он сделал последний измождённый выпад, но размытое пятно в форме Михаила увернулось, шагнуло за статую, и пока Якоб пытался прийти в себя, столкнуло её с постамента. Якоб в приступе боли восстановил равновесие как раз вовремя, чтобы увидеть падающее на него изваяние.
— Ох, бл…
Он упал под ней с тошнотворным хрустом, голова треснулась о пол.
Вряд ли на него пришлась бо́льшая часть веса. Но немалая. Левая рука раздроблена. И, конечно же, его пронзили мечом. Не забывая о кинжале. Он всё ещё держался за свой клинок. Неопределённо махнул им в пустоту. Бесполезный инстинкт.
— Оставайся тут, — крикнул герцог Михаил. Его голос уплывал вдаль. — Мы закончим позже!
Якоб откинулся назад, захлёбываясь кровью при каждом вдохе, и уставился в потолок.
На самом деле, больно уже почти не было.
— Ну и засада, — прошептал он