Брат Диас, обливаясь потом, перевалился через порог, поскользнулся, поворачиваясь, и ухватился за одну створку, а Батиста — за другую. Оба изо всех сил налегли на древнее дерево, оба рычали от напряжения, а сапоги обоих скользили по мрамору, который веками полировали ноги паломников.

Он оглянулся на тёмную аллею, ведущую от дворца к базилике, и увидел, как Вигга приближается изящным шагом, совершенно не похожим на её обычную поступь, а за ней идёт леди Севе́ра. Да ещё по пути к ним присоединился отряд дворцовой стражи, словно и без того шансы против оборотня и колдуньи были недостаточно малы.

— Они идут! — выдохнул он.

— Я, блядь, заметила! — прорычала Батиста, и сложные петли протестующе завизжали.

— Толкай! — простонал брат Диас, прижимая плечо к своей створке, которая начала двигаться.

Батиста повернулась и навалилась на свою спиной.

— А хули я, по-твоему, делаю?

— Не сквернословь… в церкви!

Две створки с грохотом сомкнулись, и Батиста задвинула три железных засова, а брат Диас поднимал огромный деревянный брус, прислонённый к косяку. На нём была вырезана первая строка «Нашей Спасительницы», но на вес это не особо повлияло.

— Помоги… — прохрипел он, едва оторвав конец от земли. Все суставы дрожали от напряжения, и его мотнуло в одну сторону, а потом в другую. — Мне…

— А хули… — проворчала Батиста, схватив другой конец за миг до того, как тот упал и раздавил брата Диаса. — Я, по-твоему… — она взвалила брус на плечо, её колени подогнулись, — Делаю?

Они вместе подняли его и сумели направить в сторону. Брат Диас отдёрнул руки, и брус упал на кованые кронштейны. Совершенно выдохшись, он уже хотел прислониться к брусу, но тут двери сотряс оглушительный грохот, заставив его отшатнуться.

— Выдержит? — прошептал он и зашаркал прочь, глядя, как оседает пыль.

— Против Вигги? — Батиста ковыляла следом за ним. — Не поставила бы твою жизнь на это.

Очередной удар эхом прокатился по базилике, заставив брата Диаса вздрогнуть. Брус задрожал в кронштейнах.

— Кто стучится во врата дома Божия?

Брат Диас развернулся и уставился на изборождённое морщинами лицо Патриарха Мефодия, облачённого в парадное одеяние верховного главы Восточной церкви. Само воплощение духовной власти. Его сопровождала свита из двух каноников, трёх монахов, чьи губы непрестанно шевелились в безмолвной молитве, мальчика с гигантской свечой и ещё одного, который с трудом тащил огромный, украшенный драгоценными камнями экземпляр писания.

Позади них под иконами жались кучки перепуганных монахинь, слуг и чиновников. Эти люди бежали в базилику в поисках убежища от насилия, разразившегося в самом сердце Трои. Другими словами, люди, у которых возникла та же мысль, что и у брата Диаса.

— Ваше Блаженство! — он почувствовал такое облегчение, что едва не расплакался.

— Сын мой, что привело тебя сюда в таком смятении?

— Крайняя нужда! — брату Диасу пришлось упереться руками в колени, чтобы отдышаться. — Сражение в Висячих садах. И в самом Дворце! — словно в подтверждение, дверь содрогнулась от нового удара. — Предательство и государственная измена против законной императрицы Алексии, всего лишь несколько часов назад коронованной вами в этой самой базилике. Нас преследует леди Севе́ра, и она… она…

— Отменная лгунья, — буркнула Батиста.

— Колдунья!

Многие беженцы от этого слова ещё сильнее съёжились, но Патриарх выглядел совершенно равнодушным к такому ужасающему откровению:

— Я прекрасно осведомлён.

— Погодите… — брат Диас сглотнул. — Что?

— Леди Севе́ра была первой ученицей императрицы Евдокии. За ней последовали и другие.

Дверь ещё сильнее затряслась. Батиста нервно глянула, как от содрогающихся кронштейнов полетели опилки.

— И вас… — брат Диас снова сглотнул. — Это устраивает?

Мефодий прищурился.

— Мой предшественник, Патриарх Нектарий, был человеком высочайших моральных принципов. Когда Евдокия захватила престол, он выразил категорический протест. Его гробница в склепе пуста. Для погребения ничего не осталось. Когда меня избрали его преемником, у меня не осталось иного выбора, кроме как поступить… целесообразно. Уж вы-то должны прекрасно это понимать.

Брат Диас прочистил горло. Действительно, сейчас в вопросах непримиримой борьбы против использования Чёрного Искусства его богословские позиции пошатнулись. Дверь снова дрогнула, и ему захотелось спрятаться за этой гигантской книгой. Он решил, что такое возможно. Но ненадолго.

— Императрица Евдокия, — продолжал Патриарх, — несмотря на все свои многочисленные и явные недостатки, держала Чёрное Искусство в Атенее… — он указал на дверь, содрогнувшуюся от очередного удара, — а дом Божий оставила Богу. И его законным служителям.

— Тем, кого не убила, — сказал брат Диас.

— Что ж, они, несомненно, украшают небеса, но на земные события им теперь никак не повлиять, не находите?

Брат Диас испытывал знакомое гнетущее чувство.

— Ваше Блаженство, я хочу лишь одного — и этого хочет каждый из нас, — чтобы Спасённые вновь объединились против врагов Божьих. — Он слышал в своём голосе жалобные нотки, но никак не мог от них избавиться. — Чтобы Восточная церковь объединилась с Западной в одну семью…

— Вы хотите, чтобы Восточная церковь подчинилась Западной! — прогремел в праведном гневе Патриарх. — Вы хотите, чтобы мы склонились перед женщинами. Молиться под руководством женщин. Чтобы омовение, конфирмацию и похороны проводили женщины! Вы хотите, чтобы мы преклонили колени перед девочкой! Перед марионеткой в краденой папской мантии!

— Наша Спасительница была женщиной! — сказал брат Диас, в котором уязвлённое разочарование сменялось жгучим негодованием. Своего рода прогресс, пожалуй. — Дочь Божья отдала жизнь ради нашего спасения. — Он указал на обширный витраж над алтарём. — Она на вашем окне.

— И на окне ей самое место, — без промедления сказал Патриарх, — а не в определении политики Церкви! Нет, брат Диас! — он воздел руки к тысячам и тысячам образов, покрывавших каждую стену. — Ангелы в отчаянии смотрят, как вы попираете нашу веру! Я этого не потерплю! Леди Севе́ра дала мне гарантии статуса Восточной церкви. — И он махнул священникам под очередной удар, эхом прокатившийся по нефу. — Откройте двери, друзья мои!

Брат Диас остановил одного из священников, приложив руку к его груди:

— Дьяволы у ваших ворот! — прорычал он, наконец перейдя от жгучего негодования к яростному отвращению. — И вы пригласите их войти?

— Дьяволы уже внутри! — взревел Мефодий. — Я впускаю метлу, чтобы выкинула их!

— Ох, нахуй всё это. — И брат Диас ударил Патриарха прямо в челюсть. Тот рухнул навзничь, широко раскинув руки, как Спасительница на окне. Его пышный головной убор отскочил и покатился по проходу.

Все смотрели в изумлении. И больше всех изумился сам брат Диас.

— Я вырубил Патриарха Трои, — прошептал он.

— Я видела. — Батиста выглянула из-за его плеча на ударенного главу церкви Востока. — Может, для тебя ещё не всё потеряно.

Позади раздался оглушительный грохот, и брат Диас, повернувшись, увидел, как уже поддававшийся брус в облаке древесных волокон разлетелся на куски, а один кронштейн вырвался и с грохотом упал среди скамей.

Двери распахнулись, и вошла Вигга с окровавленными кулаками. Та руна по-прежнему болталась у неё на лбу. В нескольких шагах позади в точно таком же темпе следовала леди Севе́ра, демонстрируя всё то же безупречное достоинство, с которым она днём по этому проходу сопровождала Алекс на коронацию. В дальнем конце нефа рассредоточилась дворцовая стража, сокрушая жалкие надежды на спасение.

— Надо было остаться на корабле… — прошипела Батиста, пятясь к алтарю. — Знала же, что надо остаться на корабле…

— Вряд ли вас остановит… — слабым голосом крикнул брат Диас, следуя за ней, — если я скажу, что мы в убежище в доме Господнем…

Вигга и Севе́ра заговорили вместе с одинаковой улыбочкой:

— Если честно, я никогда не воспринимала веру слишком серьёзно, и вряд ли ваша подруга-викинг принимает её хотя бы на словах.

— Вообще-то, она прошла обряд омовения, — сказал брат Диас.

— Дважды, — добавила Батиста.

— Всё равно. Вряд ли это первая церковь, которую она осквернит. — Спутники Патриарха отступили, мальчик-алтарник выронил свечу и побежал со всех ног, а остальные бросились врассыпную за алтарь, где перепуганные монахини и слуги сгрудились, словно овцы в загоне. — Итак, — хором сказали леди Севе́ра и Вигга, — думаю, вам лучше сдаться.

— И тогда сможем рассчитывать на хорошее обращение? — спросила Батиста.

— Скажем так, оно будет лучше, чем если вы не сдадитесь.

Брат Диас сглотнул:

— То есть, быстрая смерть.

— Звучит банально, но если бы вы видели, как я убиваю медленно… — Севе́ра и Вигга надули щеки. — То оценили бы мою щедрость.

Вигга шагнула вперёд, встав над лежащим Патриархом.

— Надо было остаться в Святом Городе… — пробормотала Батиста.

Брат Диас поморщился, отпрянул и отвернулся…

Из ниоткуда налетел порыв ветра, разметавший волосы Вигги, и игла вместе с руническим лоскутом сорвалась с её лба и унеслась прочь.

— Работает! — завопил кто-то. Из-за скамьи, сомкнув запястья и вытянув вперёд ладони, выскочил стражник. — Земля и воздух! Общая структура для всей материи! — голос, не говоря уже о тоне, звучал странно знакомо. — Я гений!

Пожалуй, впервые за всё время Батиста выглядела удивлённой.

— Бальтазар? — спросила она.

Стражник стащил шлем и откинул мокрые волосы, открыв довольное лицо одного из лучших некромантов Европы.

— Снова спасаю положение!

— А почему ты мокрый?

— Корабль отчаливал. Пришлось плыть.

— Чё это было? — Вигга потёрла лоб, как женщина, проснувшаяся с похмелья. — Мне снилось, будто я леди. — Она озадаченно уставилась на Патриарха, лежавшего между её сапог. — Кто этот хрен?

— Вы вернулись? — прорычала леди Севе́ра, яростно и удивлённо глядя на Бальтазара. — Почему?

Он небрежно махнул рукой.

— Назовём это вопросом… профессиональной гордости.

Батиста вытащила один кинжал из сапога, другой откуда-то сзади и пригнулась в выжидательную стойку.

— Не мог оставить за мной последнее слово, да?

— Совершенно не мог, — сказал Бальтазар. — Госпожа Улласдоттр?

Вигга посмотрела на него.

— Мне нравится, как это звучит.

— Не предоставите мне парочку трупов для работы?

Вигга взяла кулак в ладонь, хрустнула костяшками и оскалила заострённые зубы.

— О-о, с охуенным удовольствием.

* * *

Алекс вывалилась с лестничной площадки и второй раз за вечер заморгала от яркого света на вершине Фароса. Теперь она была гораздо более потрёпанной, обгоревшей, потной и окровавленной, чем в первый раз, и примерно в таком же состоянии смертельного ужаса. Пламя святой Наталии по-прежнему пылало в жаровне, озаряя весёлым блеском вычурную свадебную тунику её покойного мужа. Так что, похоже, она хотя бы умрёт в тепле.

— Башня кончилась, — пробормотала она.

Солнышко бросилась к арке и заглянула за парапет.

— Можно спуститься по стене…

Алекс не знала, плакать ей или смеяться при мысли о том, чтобы повторить это.

— Меня точно поймают. — Лучше умереть там, где есть пол. — Ты иди. — Она положила руку Солнышку на плечо, заметив засохшую кровь под ногтями. Попыталась улыбнуться, но это было нелегко. — Нельзя спасти всех.

— Я просто хочу спасти тебя. Мы всё ещё можем…

— Ты сделала больше, чем я могла просить. Гораздо больше, чем я заслуживаю.

Солнышко всё качала головой:

— Нет.

— Прошу. Дай проявить благородство. На этот раз. — Она вскинула подбородок, надеясь, что барон Рикард гордился бы её осанкой. — Дай мне… заслужить это. То, что я украла. Её право по рождению. Её имя.

Солнышко стряхнула её руку.

— Я сказала нет.

— О-о, пожалуйста, не спорьте. — По ступеням с ухмылкой поднялась Клеофа. Хоть кто-то здесь наслаждался.

— Мы с радостью убьём вас обеих. — Афинаида вышла из-за её спины. — На самом деле, мы вынуждены на этом настаивать.

Солнышко прыгнула, исчезнув из вида, но Клеофа снова произнесла то слово, пламя замерцало, и из ниоткуда сгустился туман. Афинаида рявкнула, как злая собака, и Алекс отшатнулась, а Солнышко врезалась в колонну возле неё и со стоном рухнула наземь.

— Эльфийка, — сказала Плацидия, выходя между двумя другими. От её посиневших губ клубился морозный дымок. — Которая может становиться невидимой.

— Надо разобрать это на части, — сказала Зенона, последней заходя в галерею и завершая воссоединение горничных, — и посмотреть, как оно работает.

Алекс встала перед Солнышком, сжав кулаки.

— Отпустите её. Прошу вас…

— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, — сказала Клеофа, презрительно скривив губу.

— Помоечная императрица, — сплюнула Афинаида, приближаясь.

— Единственный вопрос… — сказала Зенона, и Плацидия подняла руку, на пальцах которой дымился иней. — Заморозить тебя, как твоего бывшего мужа… — Зенона махнула рукой в сторону Пламени святой Наталии, и Алекс отпрянула, когда оно вспыхнуло ярче прежнего: — Или сжечь дотла.

— Может, сбросить её с башни? — предложила Клеофа.

— Пусть за нас поработает земля.

— И не придётся пачкать об неё руки.

Плацидия хмуро посмотрела в ночное небо за арками:

— Слышите?

И вдруг галерея наполнилась летучими мышами.

Алекс вцепилась в Солнышко, а крошечные зверьки кружили всё плотнее и плотнее. Четыре колдуньи пригибались, махали руками и ругались, пока мыши не слетелись в трепещущий клубок прямо перед ней и не стали в одно мгновение бароном Рикардом.

Вампир учтиво приподнял бровь, посмотрел на распростёртую Солнышко, на Алекс, склонившуюся над ней, а затем на четырёх колдуний, готовых обрушить на них все силы ада. И испустил многострадальный вздох.

— Дамы, — сказал он.

— Пиздец ты как долго, — прошептала Алекс.

— Кажется, я упоминал, что прибывать на приём слишком рано всегда считалось дурным тоном.

— Учитель этикета, — прошипела Зенона, пригнувшись наизготове, и жар замерцал вокруг её пальцев.

— И как вовремя, — сказал барон, — поскольку здесь явно необходим урок хороших манер. — Он спокойно наблюдал, как четыре горничные полумесяцем расходятся вокруг него. — Насколько я понимаю, вы — пропавшие участницы ковена императрицы Евдокии?

— Раньше мы были её ученицами, — прорычала Афинаида.

Плацидия горделиво тряхнула головой, стряхнув с волос морозный туман.

— А теперь мы адепты Чёрного Искусства!

— Значит, вы думаете, что познали тьму? — барон печально улыбнулся, демонстрируя самые кончики зубов. — Тогда стоит предупредить вас… — в его голосе было нечто завораживающее. Алекс не могла отвести от него взгляда. — Что в восточной части Польши… — от него словно исходил свет, такой яркий и прекрасный, что даже Пламя святой Наталии казалось рядом с ним тусклым. — Где у моей жены когда-то было поместье… — Алекс смотрела, разинув рот, и отчаянно хотела расслышать каждое слово, каждый слог, каждый вздох и интонацию. — Подают особые пельмешки…

* * *

Якоб проковылял в тронный зал, и каждый его выдох оканчивался то ли рычанием, то ли стоном. Он опёрся — практически рухнул — на ближайшую колонну, рукой к холодному мрамору, и, задыхаясь, потряс одной ногой, а потом другой. Пытался избавиться от боли в бёдрах, но столь же безуспешно, как и в прошлые годы. Наконец он глубоко вздохнул, вытер пот с разгорячённого лица и хмуро взглянул на Змеиный престол.

— Совершенно неудивительно, — проворчал он.

Там, где полагалось сидеть лишь императорам, развалился герцог Михаил, и пальцами крутил туда-сюда перед собой рукоять обнажённого меча.

— Когда раскрывается хороший сюжетный поворот, должно казаться, будто он был очевиден с самого начала. Он должен казаться… даже неизбежным.

— Дядя? — Якоб устало фыркнул. — Это твой поворот? Вечно злодей — ёбаный дядя.

— Так значит, ты это предвидел?

— Ну… нет. — В конце концов, Якоб принёс клятву честности. — Но я всегда подозрительно относился к добрым людям и доверял злым. Может, я их лучше понимаю.

— Очень человеческая слабость, — сказал герцог Михаил. — Добродетель, честность и прощение. Всё это прекрасно в теории, но чертовски скучно. Мне подавай амбиции, обман и месть! В них есть своё очарование, не так ли? — он нежно провёл пальцами по украшенному змеями подлокотнику трона. — Можно сколько угодно порицать тиранов и завоевателей, повторять банальности за лицемерами, но неужели ты думаешь, что и наедине с собой люди мечтают творить добро? — он посмотрел на Якоба. — Некоторые, возможно, и мечтают. Безобидный брат Диас и ему подобные. Но я — нет. И ты наверняка тоже. Возможно, урок в том… что невозможно по-настоящему изменить себя.

— Я пытался. Очень долго.

— Успешно?

— Не особо, к моему огромному сожалению.

Герцог Михаил улыбнулся.

— Покажите мне человека без сожалений, и я покажу вам человека, который ничего не добился.

— Где Алекс?

— Наверху. Горничные позаботятся обо всех её нуждах. А остальные из вашей пропащей, проклятой и обречённой паствы?

— Заняты внизу. А здесь всё на мне. — Последнюю фразу Якоб попытался прорычать, как угрозу, но не хватило дыхания, и она закончилась старческим хрипом.

Впрочем, герцог Михаил, вставая, не засмеялся.

— Пресловутый Якоб из Торна? Великий магистр и охотник на ведьм, кругоносец и тамплиер, защитник и палач? Кого разочарует такой противник? — он с мечом в руке начал спускаться по ступеням. — В смысле… сколько смертей на твоей совести? Тысяча?

Якоб ничего не сказал, лишь оттолкнулся от колонны.

— Две тысячи?

Якоб ничего не сказал, лишь расправил плечи.

— Десять тысяч?

Якоб ничего не сказал, лишь захромал к трону.

— А мне-то ещё казалось… — герцог Михаил принял боевую стойку. — Что злодей в этой истории — я.

* * *

Вигга ударила стражника с такой чудовищной силой, что собственная булава бедолаги застряла в передней части его смятого шлема. Бальтазар подхватил его (метафорически) прежде, чем тот упал, и, к ужасу его спутников, резко поднял на ноги, словно марионетку, которую дёрнули разом за все ниточки.

Лицо стражника полностью вмялось, и потому управлять им оказалось нелегко. Зато он служил эффективным мясным щитом — ведь другие стражники пытались пронзить Виггу копьями — и после нескольких ударов превратился в ковыляющую булавоголовую подушечку для иголок, из которой во все стороны торчали сломанные древки.

К тому времени Вигга произвела ещё несколько трупов, и Бальтазар тут же швырял их в драку, а они истекали кровью, подпрыгивали, и один даже кусался. Ах, радость свежеусопших! Ему удалось поставить их, так сказать, на поток и запускать прямо в бой. Никакого риска, что в пути они развалятся на куски. А поскольку ещё до кончины они намеревались совершить насилие, проще простого было перенаправить эхо тех порывов на бывших товарищей.

И вот так они сражались на бегу в Висячих садах, по обсаженным деревьями дорожкам, среди аккуратных рядов тенистой зелени, на живописных мостах и вокруг журчащих фонтанов. Забрызгали кровью одно из чудес света, и сумерки разрывались от криков ярости, стонов боли, воплей ужаса. Они сражались во тьме, освещённой факелами, пожарами, вспышками магии. Сражались до смерти, а во многих случаях и после. Они гнали леди Севе́ру и её стражу через всю вершину Столпа, от дверей базилики к тёмному силуэту Атенея, а мёртвые прыгали, ползли, шатались и ковыляли следом.

Когда Бальтазар впервые встретил Виггу, он счёл её варваром, всего на ступеньку выше, а то и ниже животного. Но горький опыт заставил признать: в диких условиях варвар — то, что нужно. Требовать от людей качеств, совершенно противоположных их природе — верный путь к разочарованию. Вигга была абсолютно бесстрашной и непоколебимо преданной, а по части причинения насильственной смерти и превосходила любое живое существо, с которым только сталкивался Бальтазар. Стоило отбросить взаимную неприязнь и сосредоточиться на профессиональном подходе, и они с ней идеально друг другу подошли.

Вигга превращала врагов в трупы, а Бальтазар превращал трупы в друзей.

Она швырнула человека в ствол дерева, полетели щепки. Бальтазар подхватил его, но труп скрючило, как куриную ножку, а таз раздробило, и в любом случае Севе́ра яростно рубанула воздух, разрезав его вместе ещё с одним ходячим трупом пополам. Одна пара ног мгновенно упала, а другая проковыляла несколько шагов. Тем временем соответствующая верхняя половина пробиралась к ней по траве, почему-то хрипя: «Нашёл, нашёл», и разматывая за собой блестящие внутренности.

Ошалевшие Батиста и брат Диас крались позади. Или обалдевшие? И есть ли существенная разница? Бальтазар никогда не чувствовал себя таким сильным: его сердце гнало раскалённый пар, мысли мелькали, как жгучие молнии, чувства были отточены, словно лезвие бритвы.

На лужайке перед Атенеем леди Севе́ра развернулась и прожгла тьму такой горячей струёй огня, что под ней запеклась полоска травы. Батиста ахнула, брат Диас завизжал от ужаса, но Бальтазар в кои-то веки подготовился. Он встал перед беспомощной парочкой, выхватив бумагу, на которой позаимствованными чертёжными инструментами были начертаны круги.

Он без колебаний и остановок произнёс пятичастное заклинание, пламя Севе́ры втянулось в центр диаграммы, и руны стали просвечивать через бумагу. Жар обжигал кончики пальцев Бальтазара, но он не отпускал. Колдовство Севе́ры было грубым и яростным, но он контролировал его, сдерживал, превозмогал! Она оказалась настоящим художником, воплощением инстинкта и страсти, но он был расчётливым инженером и использовал контрзаклинание, словно пружину: чем больше силы оно поглощало, тем больше и отдаст. Поэтому, когда натиск в конце концов иссяк, а в ушах всё ещё стоял рёв пламени, и в горле саднило от резкого запаха серы, ему достаточно было произнести одно слово, и огонь вырвался из его рук с утроенной силой.

Глаза Севе́ры на мгновение расширились, прежде чем она опустила голову и сложила руки. Огненный ад разделился, пламя ревело по обе стороны от неё. Двое испепелённых стражников упали в дымящуюся траву, а их доспехи светились, словно только из кузницы. Сама Севе́ра отшатнулась назад, опалённые волосы прилипли к вспотевшему лицу, платье немного тлело. Позади неё факелом вспыхнуло дерево, шишки лопались, смола вырывалась из расколотого ствола, озаряя поле бойни безумным, мерцающим светом.

Бальтазар не остановился. Он отбросил поджаренную бумагу, потянул пальцами вверх, и свежеобгоревшие, всё ещё дымившиеся тела тут же поднялись и заковыляли к ней, протягивая тлеющие руки.

— Пресвятая Беатриса, — прошептал брат Диас.

Стражники, несомненно, были храбрыми и опытными людьми, но даже у лучших из живых есть свои пределы. Выжившие бежали, побросав оружие. Леди Севе́ра отступала, поднимаясь по ступеням к дверям Атенея, стиснув зубы и подняв руки, а безжалостные мертвецы приближались. Мертвецы и утробно рычавшая Вигга.

— Попасть в такое неудобное положение… — она скривила губу, окидывая их смертоносным взглядом. — Из-за этих… клоунов.

— Вы искусный практик! — крикнул Бальтазар, следя за каждым её движением. — Но вы должны видеть, что вас превзошли. Всё кончено!

— Наоборот, мы только начинаем. — Не отводя взгляда от Бальтазара, она повернула голову и крикнула через плечо: — Выпускайте остатки!

Изнутри Атенея раздался скрежет металла, и по обе стороны от лестницы задрожали те зарешеченные ворота, а потом начали подниматься. Неужели Бальтазар увидел внутри нечто блестящее? Что-то развернулось во мраке заброшенного зверинца? Что-то огромное. Из темноты донёсся пульсирующий стон, ни звериный, ни человеческий.

Бальтазар так увлёкся своей силой, что забыл о неудачных экспериментах Евдокии.

— Ох, чёрт, — сказал он.

Зарешёченные ворота поднимались, а другая решётка начала опускаться, закрывая вход в Атеней. Не раздумывая, он взбежал по ступенькам, прыгая через две за раз, и прокатился под прутьями решётки за миг до того, как она с грохотом опустилась.