Они приближались.
Алекс слышала их шаги, внизу, в тронном зале. Уверенный стук дорогих туфель по дорогому полу.
Она в отчаянии окинула взглядом орлиное гнездо на вершине Фароса, залитое тошнотворно-голубым сиянием, отражавшимся от тысяч и тысяч зеркальных кусочков, покрывавших купол изнутри.
Они приближались.
Ужасный крик разорвал ночь. Внизу как будто зашипел пар, крик перешёл в булькающий всхлип, а затем наступила тишина.
Алекс застыла, лицо щекотал пот. От жара пламени. От подъёма. От полного ужаса. Монахиня стояла, разинув рот, и было непонятно — соблюдает она обет молчания или потеряла дар речи.
Они приближались. И выхода не было.
Ну ладно, около двадцати выходов имелось — за каждой широкой аркой открывался потрясающий вид на её погружающуюся в ночь империю и самый длинный обрыв в Европе.
Шаги уже доносились от лестницы внизу.
— О Боже. — Алекс добралась до ближайшего проёма, осторожно перегнулась через парапет, и у неё внутри всё скрутило.
Внизу зияла головокружительная сумеречная бездна. Обрывалась стена Фароса, под ней — отвесная стена Столпа, а ещё ниже — крошечные огоньки города, фонари кораблей в заливе и отсветы заката, мерцающие на чёрном зеркале гавани.
Убегая по снастям от рыболюдей Константа, Алекс думала, что забралась очень высоко. Каким же смешным казалось теперь её смертельное падение в ледяную Адриатику.
Лишь одно немного утешало. Василий Строитель явно обожал декоративную каменную резьбу. Он не пожалел средств на фальшивые колонны, ложные окна, изваяния растений, животных, лиц, и оттого повсюду хватало опор для рук и ног.
Сильный, холодный ветер трепал волосы Алекс и хлестал ими по разгорячённому лицу, развевал её лёгкое платье и хлестал им по ногам, покрытым гусиной кожей.
Она слышала голоса на лестнице.
— О Боже.
Алекс подумала об Аркадии, расколовшемся на тысячу замёрзших осколков.
Никто не хочет видеть сомнения.
Она уселась на вековые имена, стиснула зубы и перекинула обе ноги через перила. Сползла вниз, цепляясь за парапет, пока холодный камень не упёрся ей подмышку. Босые ноги отчаянно барахтались, и, наконец, один палец уткнулся во что-то торчащее из стены башни.
Горгулья. Раньше Алекс не видела смысла в этих уродливых тварях, но теперь была чертовски ей благодарна. Неловко встала на маленькую каменную голову, где места не хватало даже для обеих ступней.
Она ещё сильнее стиснула зубы и посмотрела вниз, на пальцы ног. Только не дальше. Только не на всю эту головокружительную, голодную пустоту. Не на крошечные здания, не на точки огоньков и не на обрыв. Как долго падать?
— О Боже. — Она сказала себе, что это неважно. Какая разница, только шею сломаешь или всё тело разлетится вдребезги? Всё равно, что быть воровкой и взбираться по водосточной трубе какого-нибудь торговца. Алекс, молясь о равновесии, заставила себя отпустить парапет и медленно-медленно согнула колени. Ладони скользнули по лепнине, холодный ветер обдувал одно плечо, холодный камень скрёб другое.
— О Боже. — Сердце колотилось так, что удары отдавались за воспалёнными глазами. Алекс вся напряглась и дотронулась пальцами до горгульи, упёршись бёдрами в бурлящий живот. Спустила одну ногу, затем другую. Короткие каменные рога скребнули по голеням, затем по коленям, потом по животу и груди. Руки дрожали, кисти горели — она опустилась, зависнув над пропастью, вытянулась, и каждую мышцу сводило от напряжения.
Она всегда хотела быть выше ростом, но до этого момента и вполовину не так сильно.
Кончик пальца ноги коснулся камня, и Алекс со стоном доверилась судьбе, отпустив руки. Пятки глухо стукнули о выступ, и Алекс, задыхаясь, замерла, вжавшись в неглубокую нишу, одну из тех, что опоясывали маяк, под стать галерее арок наверху.
— Где она? — донёсся эхом голос сверху, и Алекс вжалась ещё сильнее, не смея даже дышать.
— Я спросила: где?
Внезапно налетел порыв ветра, пытаясь сорвать её с Фароса, и опалённые рукава императорской ночнушки захлестали по глазам. Алекс мёртвой хваткой вцепилась кончиками пальцев за вырезанные в камне виноградные листья.
— Ты сестра Пламени? Получай пламя.
Раздался жуткий визг. Алекс невольно охнула от ужаса, когда что-то ярко полыхающее пронеслось мимо неё, дико размахивая руками и вереща, словно кипящий чайник.
Монахиня.
— Это было напрасно. — Голос Плацидии, но такой холодный! Алекс поверить не могла, что эта же самая девушка утром расчёсывала ей волосы.
— Никакой больше болтовни. — Голос Зеноны. — Никаких интриг. Хватит ковырять грязные ногти тощей сучки. Пора вернуть наше.
— Тогда надо поймать нашу крыску и убить.
С новым приступом ужаса Алекс осознала, что Плацидия идёт к парапету, чтобы наклониться и посмотреть вниз. Она втянула живот, зажмурила глаза и прижалась к Фаросу, прячась от голубого сияния сверху. Дрожащие пальцы ног цеплялись за выступ, кончики пальцев рук держались за резьбу. Алекс прижимала подол хлеставшего платья, чтобы безжалостный ветер её не выдал, задерживая дыхание, как Солнышко, и больше всего на свете мечтая так же исчезнуть.
Она была готова в любой момент услышать жестокий смех, увидеть сияние пламени сквозь веки, почувствовать жгучую боль и последовать за бедной монахиней вниз, завершив падением человека-факела самое короткое и разочаровывающее правление в истории Трои…
— Вниз. — Голос Плацидии удалялся. — Ещё раз проверим тронный зал.
Алекс судорожно вздохнула. Ей очень хотелось всхлипнуть, заплакать или даже закричать, но она не смела и пискнуть. Заставила ноги пошевелиться. Продвинуться по этому каменному выступу. Оторвала липкую, потную спину от камней, повернулась лицом к стене. Одна нога зависла над пустотой, пальцы ног напряжённо нащупывали следующую нишу…
Что-то затрепыхалось, забилось около неё, захлопали крылья, защёлкали клювы. Алекс разжала одну руку, махнула другой, хватаясь за пустоту, бесконтрольно качнулась за край, судорожно охнула…
И в лицо ударил камень, а голова наполнилась звёздами.
Алекс вцепилась сломанными ногтями, дрожащими пальцами. Соль во рту. Голова кру́гом.
Её ноги стояли на следующем выступе, среди переломанных веток, склизкие от помёта и разбитых яиц. Птицы, гнездящиеся на высоте. Она пыталась дышать, несмотря на головокружение и пульсирующую боль в челюсти.
Рядом с нишей была колонна. Алекс проковыляла к ней и обхватила ногами, схватившись за резные листья наверху. Попыталась спуститься, но тут же начала скользить, трясясь и содрогаясь. Трещали швы, рвалась прозрачная ткань.
Она зажмурила глаза, рыча сквозь стиснутые зубы, а грубый камень натирал кожу…
Ноги наткнулись на что-то, и Алекс остановилась. Выступ у основания колонны. Рядом большое окно. Одно из окон тронного зала, сквозь которое в сумерки лился приветливый ламповый свет. Алекс провела на улицах немало ужасных ночей, но мысль о том, чтобы оказаться внутри, ещё никогда не привлекала так сильно.
На ободранных ногах она прошаркала к окну, вцепилась кровоточащими пальцами в раму, заглянула в комнату и снова замерла.
Вот они. Плацидия присела на корточки. Её длинные руки и ноги казались ещё длиннее обычного, вокруг глаз темнели круги, губы посинели, а украшения блестели от инея. Зенона стояла рядом, широко раскрыв безумные глаза. По лицу стекала кровь от пореза, нанесённого бокалом Алекс, платье обгорело, а блестящие волосы шевелились, словно от горячего сквозняка. Двое пропавших членов ковена Евдокии всё это время были прямо рядом с ней.
Алекс тихо выругалась про себя. Красивые люди, ухаживают за таким куском дерьма, как она? Да Алекс, видать, забыла последний урок Гэл Мошны! Никогда не доверяй богатым. Они ещё коварнее бедных.
— Как она улизнула? — Зенона потыкала во что-то носком туфли. Эта куча булькающего жира и почерневших доспехов раньше, видимо, была стражником.
— Крысы — умные тварюшки, — сказала Плацидия, и с каждым словом вылетало маленькое облачко холодного пара. — Умеют находить норы, где можно спрятаться. Передай остальным, что придётся действовать по-жёсткому. Прочесать Дворец. Убить всех, кто может быть ей лоялен.
Зенона хихикнула:
— Люблю по-жёсткому.
Она зыркнула сияющими глазами на окно, и Алекс прижалась к камню, крепко зажмурившись. И тут же резко открыла глаза.
Герцог Михаил! Надо его предупредить!
И, возможно, только возможно, вместе они смогут выбраться отсюда живыми.
Она вцепилась в стену своего дворца, и тут очередной холодный порыв хлестнул её по голой заднице… ещё и морось в воздухе?
— О Боже… — какая девушка не боится дождя в день свадьбы?
Хотя большинству невест не приходится спускаться по гигантскому маяку после того, как жениха разнесло на тысячу кусочков.
Якоб никогда не был мастером слова. Но на языке насилия он был поэтом.
Он впитал этот язык с младенчества, выразительно говорил на нём ещё до того, как научился ходить, и — как ни старался выучить другие — насилие оставалось языком, на котором он думал. Якоб знал все его диалекты, от кабацкой драки до генерального сражения. Понимал каждую тонкость и идиому. Это был его родной язык.
Поэтому, услышав его шёпот на улицах Трои, Якоб понял значение. Дикость в глазах гуляк. Пронзительность в их криках, когда они сквозь морось указывали на Пламя святой Наталии, всё ещё пылающее зловещей синевой. Конечно, эльфов никто не любит, но для большей части Европы они представляли собой призрачную угрозу. «Ешь кашу, а то эльфы съедят тебя». Здесь, в Трое, где их нечеловеческая дикость ещё на памяти живущих хлынула из-за границ изведанных земель, ненависть и ужас были совсем иными. «Держи меч острым, и гляди в оба, а то эльфы съедят твою семью, как съели деда».
У подъёмника собралась мокрая толпа, которую сдерживала двойная линия дворцовой стражи.
— Всё в порядке! — орал их капитан, хотя его обнажённый меч вряд ли кого-то успокаивал. — Эльфы не идут!
— Не больше одного, во всяком случае, — проворчала Вигга, проталкиваясь через сердитую толпу.
— Я брат Диас! — крикнул монах, выходя из-за неё, совершенно не боясь обнажённой стали. — Посланник Её Святейшества Папы, и я обеспокоен безопасностью императрицы!
— Кто этот нахальный ублюдок, и что он сделал с братом Диасом? — уголком рта проворчала Батиста.
— Я знаю, кто вы. — Капитан выглядел раздражённым. — Но тут нечему…
— Почему тогда синее пламя? — вопросил Диас, и сердитая толпа одобрительно загудела.
Якоб протиснулся мимо него и подозвал капитана поближе, как один профессионал другого.
— Мы не хотим добавлять вам проблем, но всем нам нужно отчитываться перед начальством.
— Пустите нас наверх, — ухмыльнулась Батиста, сверкнув золотыми зубами. — Если всё в порядке, то мы поможем успокоить народ.
Капитан оглядел толпу, затем взглянул на своих людей. Один пожал плечами. Другой кивнул.
— Хорошо. — Он вложил меч в ножны и направился к подъёмнику. — Пойдём вместе.
Якоб свободно говорил на языке насилия. У него уже были подозрения, но, когда солдаты тщательно установили перила, капитан потянул за рычаг, механизмы с грохотом ожили, и город исчез под ними, увиденные им намёки не оставили места для сомнений.
Один стражник перенёс вес на переднюю ногу, слегка согнувшись, словно натянутый лук. Другой положил руку на перевязь с мечом, нервно постукивая большим пальцем: тук-тук-тук. Третий наблюдал за Батистой, стоя чуть ближе, чем нужно, и на его на виске билась жилка.
— Рад, что вы с нами! — ухмыльнулся брат Диас стражнику рядом с собой. Монах оказался удивительно эрудированным во многих вопросах, но в языке насилия он был полным профаном.
Якоб не мог точно сосчитать стражников вокруг, не повернув голову, поскольку это могло бы его выдать, да ещё, безусловно, заболела бы шея. Поэтому он смотрел перед собой, сделал глубокий вдох и выдохнул. Удивительно, что лишь в такие моменты он чувствовал себя по-настоящему спокойно. Иногда знать, что будет — тяжкий груз. А иногда — чудесное утешение.
— Должно быть, ваша дворцовая стража экипирована лучше всех в Европе, — сказал он.
Капитан искоса глянул на него:
— Честь служить настолько высока, что каждый сам покупает себе доспехи.
— Древки копий из акации? — восхищённо спросил Якоб. — Наверное, из Афри́ка доставляют?
— Лучшие, — Вигга многозначительно подняла бровь, глядя на копья четверых стражников вокруг себя. Она могла упустить что-то почти на любом языке, но по части насилия от неё ничего не укрывалось.
— Какой у вас парамирий. — Левая рука капитана сжимала рукоять меча, и ему пришлось разжать её, чтобы показать позолоту. — А я всегда предпочитал прямые клинки. — Якоб небрежно положил правую руку на кинжал, да так там и оставил, зацепив большим пальцем навершие. — Вырос с ними. Но я видел, как рубят ваши сабли, особенно с седла. Императрица не скупится на снаряжение своей элиты. Да, брат Диас?
— Пожалуй… нет. — Монах хмуро посмотрел на него. — Что-то ты сегодня разговорчивый.
— Я среди тех, кто говорит на моём языке! — Якоб хлопнул по мокрому наплечнику соседа. Этого сержанта со шрамом на лице он счёл самой серьёзной угрозой поблизости. — Но я сражался во многих битвах. Во многих. И бывает снаряжение, которого у вас нет. Которое имеет решающее значение.
— И что же это? — проворчал сержант.
— Невидимый эльф.
Наступила пауза. Капитан неуверенно усмехнулся. Двое его подчинённых хихикнули. Якоб же оставался невозмутимым, крепче сжимая плечо сержанта. Довольно скоро, когда Троя растворилась в моросящем дожде, смешки затихли.
— Нет, правда, — сказал Якоб.
Они были хорошими солдатами, но в языке насилия их словарный запас оказался ограничен. Их учили военному искусству, а не уличной драке на подъёмнике. Инстинкты подсказывали им пустить в ход копья или обнажить мечи — плохой выбор для ближнего боя.
Якоб чувствовал себя одинаково уверенно и в подворотне с ножом, и в атаке тяжёлой кавалерии. Когда рука капитана дёрнулась к мечу, Якоб уже поднимал сапог. Даже опираясь на плечо сержанта, он не мог поднять ногу так высоко, как хотелось бы, но задел капитана по бёдрам и заставил отшатнуться. Этого хватило, ведь тот споткнулся обо что-то невидимое, перелетел через перила и с пронзительным криком скрылся из виду.
Во многих языках риторическая пауза бывает пагубной. В сражении каждую мысль излагаешь как можно быстрее, надеясь, что противник не сможет ответить. Якоб уже выхватывал кинжал, чтобы врезать навершием сержанту в челюсть. Пока тот падал, выкашливая зубы, Якоб хлестнул клинком в другую сторону. Человек справа изогнулся, и остриё не попало ему в глаз, а только царапнуло по нащёчнику, содрав большой лоскут лица.
Стражник отшатнулся назад, сжимая рану окровавленными пальцами и нащупывая меч другой рукой. Якоб не дал ему обнажить клинок, топнул по ноге, затем боднул в окровавленное лицо, схватил за скользкий нагрудник, швырнул на его товарища, и оба — с помощью вовремя подоспевшей невидимой ноги — кувырнулись через перила.
Брат Диас топтался на месте, сцепившись именно с тем стражником, которому так радовался. Батиста рычала, нанося человеку удары кинжалами с обеих рук. Другой уставился на неё, отчаянно пытаясь вытащить меч. В поле зрения мелькнула висевшая на его руке Солнышко, которая сделала вдох и исчезла. Якоб шагнул вперёд, ударил локтем в горло и повалил, вцепившись ему в шею.
Трое изуродованных стражников лежало у ног Вигги. Четвёртый замахнулся булавой, но она поймала его запястье, а другой рукой прижала его за шлем к проносившейся мимо стене. Металл заскрежетал, посыпались искры, и мужчина заорал, а на каменной кладке осталась широкая кровавая полоса.
Последний стражник стоял у перил, обхватив рукой шею брата Диаса и приставив кинжал к его горлу.
— Назад! — взревел он, брызгая слюной. — Назад, дьяволы, или я убью его!
— Не советую, — прорычала Вигга, выпустив труп, у которого от головы осталось лишь бесформенное месиво блестящего мяса и покорёженного металла. Её татуированная рука была забрызгана красным по плечо.
— Погоди минутку! — Якоб заставил ноющие пальцы разжаться и показал ладони. — Давай не будем… спешить.
Из ниоткуда появилась Солнышко, вонзившая зубы в руку стражника. Тот с криком выронил кинжал, и брат Диас вырвался. Когда взгляд стражника сфокусировался, он увидел Виггу, которая обеими руками схватила его за нагрудник и перегнула через перила.
— Вигга! — брат Диас схватил её за плечо. — Подожди!
Она оскалила зубы, толкая в пропасть стражника, который безнадёжно хватался за её татуированные запястья, а его ноги уже оторвались от пола.
— Чего?
— Приказываю тебе не причинять ему вреда! — завизжал брат Диас. — Что тут происходит? Императрица Алексия в опасности?
Человек зыркнул на Солнышко, на брата Диаса, на Якоба, который массировал пульсировавшие костяшки пальцев.
— Вам ничего не сделать! Самозванка не будет марать Змеиный престол ради…
— Ой, иди на хуй, — прорычала Вигга, перекидывая его через перила. Он недоверчиво пискнул и, размахивая руками, скрылся из виду.
Брат Диас посмотрел ему вслед.
— Я же велел не причинять ему вреда!
— Бля. — Вигга почесала голову. — Точно. Забыла, наверное.
Наверху ждали ещё стражники, но Солнышко не тратила на них времени.
Она нужна Алекс.
Пока те орали боевые кличи, Солнышко, задержав дыхание, бросилась между остриями поднятых алебард, свернула с мощёной дорожки и побежала к Дворцу через аккуратные кусты Висячих садов.
Никого не удивило, что проблемы на подъёмнике не закончились, ведь со всех сторон доносились звуки насилия, а за деревьями бегали фигуры с яркими факелами.
В своё время Солнышко помогла организовать два переворота, и ничего весёлого там не было, а здесь всё выглядело очень похоже. Она подавила отрыжку и поморщилась, сглотнув кислоту. Папское связывание начинало всё сильнее тянуть её обратно в Святой Город — только этого и не хватало при попытке задержать дыхание посреди гражданской войны.
Но она нужна Алекс.
Солнышко прошла мимо двух солдат, которые катались по мокрой траве в борьбе за кинжал. Можно было склонить весы, но в чью пользу? Кто прав, а кто неправ, и кто она такая — враг Божий — чтобы принимать подобные решения? Поэтому она виновато обошла сражавшихся насмерть, беззвучно извинилась, спряталась за деревом, только чтобы сделать ещё один вдох и задержать дыхание, а затем поспешила дальше.
Двери дворца были распахнуты, и это явно было плохо. Без охраны, и это явно ещё хуже. Солнышко тихонько пошла по коридору, а за ней наблюдали тёмные портреты мрачных императоров и императриц. На ковре виднелось большое пятно уже почти впитавшейся крови. Брызги по всей стене, дальше мазки и дорожки красных следов на мраморе. А это уже, честно говоря, было явно ужасно.
Но она нужна Алекс.
Солнышко отыскала нужную панель, открыла защёлки и скользнула в темноту одного из тайных туннелей, где снова смогла вдохнуть, ещё раз с горечью отрыгнуть и вытереть холодный пот со лба.
А затем прокралась к ближайшей лестнице и начала подниматься.
Алекс лицом вперёд проскользнула в окно герцога Михаила, перекатилась по его столу, свалив всё на пол, и, наконец, рыдающей кучей растянулась на ковре.
Лёгкие горели, ноги в птичьем помёте, все мышцы дрожали от усилий, приложенных, чтобы держаться за скользкие от дождя стены её собственного дворца. Брачная ночнушка изорвалась, опалилась и из-за мороси прилипла к телу. От каменной кладки ободрались все костлявые участки тела — то есть, практически все, — а там, где кожа не ободралась, она замёрзла и покрылась липкими мурашками. Алекс очень хотелось лечь здесь и поплакать, но ей всё ещё грозила смертельная опасность, как и герцогу Михаилу.
Она поднялась на ободранные дрожащие колени, ухватившись окровавленной рукой за край стола, а другой рассеянно собирала вещи, которые ненароком свалила: перо, огарок старой свечи, исписанный лист пергамента…
Из канцелярии главы Земной курии его светлости герцогу Михаилу Никейскому в праздник святого Иеронима, пятого дня месяца Терпения.
Мои глаза и уши на Балканах сообщают мне, что наши планы принесли плоды, превзошедшие все ожидания. Герцог Савва присоединился к своим братьям Маркиану и Константу в аду, а дьяволы уже везут принцессу Алексию в Трою.
Поначалу это казалось осложнением, но я начинаю видеть в этом руку Божию, ибо мне приходит в голову мысль, что предложение королевского брака может поставить герцога Аркадия в уязвимое положение. В положение, в котором ученицы Евдокии, заранее аккуратно внедрённые, могли бы устранить его с доски.
Возможно, Алексию всё-таки придётся короновать, но, если и так, пусть это будет самое короткое правление, которого потребует целесообразность.
В интересах Земной курии Её Святейшества и, конечно же, ради всего человечества, вас необходимо возвести на Змеиный престол, дабы исцелить раскол между блудной церковью Востока и её матерью на Западе, и дабы вы возглавили объединённые силы Европы в новом священном походе против грядущего эльфийского бича.
Я знаю вас как приверженца тринадцатой добродетели, который не отступит от того, что должно быть сделано. Молюсь о вашем успехе.
Разумеется, это письмо лучше уничтожить.
Сначала Алекс даже не дышала. Просто смотрела на бумагу, чувствуя, как ужас ледяной водой приливает к израненным кончикам пальцев.
Герцог Михаил замешан в этом, предатель, сволочь! Тот, кто, по сути, мог и так получить больше всех! Родной дядя, замышлявший убить её! Ну, дядей он ей, конечно, не был, но он-то этого не знал, лживый говнюк! Дрожащим кулаком она смяла письмо, перепачкав его кровью из-под сломанных ногтей. И ёбаная кардиналиха Жижка с ним заодно! Знала ведь, что эта баба — змея…
— Алекс! Слава Богу!
Она резко повернулась к двери, и там стоял он.
— Надо увести тебя в безопасное место!
Герцог Михаил протянул руку и выглядел таким искренним, таким честным, таким обеспокоенным, что Алекс чуть не взяла её.
— Большая часть дворцовой стражи наверняка ещё верна! — он сделал шаг к ней, и она невольно отпрянула. — Но мы не знаем… — он заметил письмо в её руке. — Кому можем… — его взгляд метнулся от скомканной бумаги к её лицу. — Доверять.
Он посмотрел ей в глаза, а она посмотрела в ответ. Слишком поздно скрывать потрясение. Слишком поздно маскировать то, что она прочитала. В тот же миг Алекс поняла… что он знает… что она знает.
— Ой. — Он тяжело вздохнул и с грохотом захлопнул дверь. — Только не говори, что кто-то научил тебя читать?
Тот же нос, тот же рот, те же глаза, но внезапно на его лице не осталось ни капли доброты. И ни капли вины. Вообще никаких сильных чувств. Просто человек, на которого вдруг свалилась неприятная задачка.
— Надо было предвидеть, — прошептала она. — Надо было догадаться.
— О-о, ты слишком строга к себе. — Герцог Михаил подошёл к сундуку, на котором стояли кувшин с бокалами, и налил себе вина. — В конце концов, ты же дура набитая. Это семейная черта. Обе мои сестры были дурами. Евдокия — увечная извращенка, одержимая балаганными фокусами. Ирина — самовлюблённая благодетельница, не способная запачкать ручки. И давай не будем про моих племянников — гнев, алчность, тщеславие и праздность. Змеиный престол всегда должен был принадлежать мне. — Он сделал глоток, затем хмыкнул, словно пробовал и лучше. — Не забывай, я тоже родился в императорской опочивальне. Михаил Пирогенет — звучит красиво, а?
— Тогда зачем… искать меня? — прошептала Алекс. — Зачем вообще тащить меня сюда?
— Мне нужна была приманка. Вот и всё. Я надеялся, что пока вы с дьяволами будете отвлекать сыновей Евдокии, я успею утвердиться в городе.
— Вот как они получили папскую буллу… — пробормотала Алекс. — Это ты им дал!
— Заблаговременно распространил несколько копий. Дерьмовая из тебя вышла бы приманка, если бы о ней никто не знал. — Он вдумчиво покатал во рту ещё немного вина и сглотнул. — Конечно, неудобно вышло, что Маркиан так быстро нас нашёл. Я планировал быть уже далеко, когда он тебя выследит. Собирался подвернуть лодыжку, упав с лошади, или что-то в этом роде. — Он сделал грустное лицо: — Я дальше не могу! Алекс, езжай без меня! — он усмехнулся, покачав головой, словно продемонстрировал верх комедийного искусства. — Но в целом всё прошло неплохо, не так ли? Я и мечтать не смел, что ты убьёшь троих из четверых. Молодец! — он поднял бокал и опрокинул его, тряхнув головой. — И затем, по счастливой случайности, ты всё-таки добралась до Трои и стала идеальной приманкой для моего последнего и самого опасного соперника. Я-то не сомневался, что мне придётся вести ещё одну кровавую гражданскую войну с Аркадием. — Он швырнул бокал обратно на сундук, где тот загремел на ножке. — Не могу передать, сколько сил ты мне сэкономила.
— Рада была так охуенно услужить, — прорычала Алекс.
Улыбка Михаила померкла.
— Ну, неужели ты хоть на миг подумала… что мы усадим кучку мусора из трущоб Святого Города на Змеиный престол? Воровку и попрошайку сделаем матерью династии? Назначим кусок дерьма императрицей Трои? — он вытащил меч. — Нет-нет, ни за что.
Он шагнул к Алекс, и она попятилась, хотя пятиться было особо и некуда, кроме как до стола. Пошарила там в поисках какого-нибудь оружия, но пальцы нащупали только перо, которое она сама туда только что положила.
— Жаль, но… — герцог Михаил сделал ещё шаг. — В схватке… — он поднял клинок. — Перо на самом деле не сильнее меча…
Раздался глухой удар, и он покачнулся вперёд. Потом развернулся, яростно хлестнув по воздуху. Алекс, к огромной радости, мельком заметила Солнышко, которая пригнулась под клинком и снова исчезла.
Герцог Михаил зарычал, сгибаясь в боевой стойке и окидывая взглядом комнату:
— Ах ты ёбаная… ох! — он согнулся пополам, выпучив глаза. Алекс очень хотелось и самой врезать ему по яйцам, но остриё его меча всё ещё опасно моталось, и тут она почувствовала, как чья-то рука схватила её за запястье. Так что ей оставалось лишь бросить в него пером, и, выбежав в коридор, она смотрела, как оно бешено летает в воздухе, пока дверь не захлопнулась. Появилась Солнышко, повернула ключ в замке́ и отшвырнула в сторону.
— Ты вернулась ради меня? — прошептала Алекс.
— Конечно, вернулась.
— Я тебя не заслуживаю.
— Конечно, не заслуживаешь, — сказала Солнышко и потащила Алекс по коридору.