Вигге было до одури скучно.

Бесконечные пения, молитвы и болтовня занудных старикашек. Всякое желание спастись быстро угасало, и она думала, что всё-таки гораздо лучше быть язычницей. По крайней мере, когда язычники молятся, всё заканчивается до того, как захочется поссать.

Какой-то хрен с большущей бородой так долго бубнил о засевании поля, словно они короновали плуг. А когда он наконец заткнулся, и Вигга с облегчением вздохнула, поднялся какой-то другой хрен, с ещё бо́льшей бородой, и рассказал историю про рыбу.

— Какого чёрта тут происходит? — пробормотала она, ёрзая на сидении. — Мы коронуем рыбу?

— Это не совсем о рыбе, — прошептал брат Диас. — Это о милосердии.

— Так почему бы так и не сказать? — озадаченно спросила Вигга. Она не особо жаловала Одина, Фрейю, Фрейра и остальных, они ей не помогали, но, по крайней мере, их она понимала. Такие же мелочные, похотливые и жадные, как и обычные люди, если не больше. В конце концов, какой смысл быть богом, если ты не больше? А Спасительнице так сложно соответствовать. Вигга смотрела на её витражный образ, с растянутыми над колесом руками, словно она с нетерпением ждала своей участи. Все эти добродетели, жертвенность и терпение. Вигга никогда ничего не могла терпеть. Даже до укуса.

А вот Якоб чертовски терпеливый. Только и делает, что терпит. Глянь-ка на него, сидит рядом на скамье, зубы стиснул, весь в шрамах, терпит. Не пьёт, не врёт, не ебётся. Насколько Вигга знала, он не давал клятвы не веселиться, но с тем же успехом мог и дать. Зачем жить вечно, если не собираешься жить?

За ним развалился барон Рикард, раскинув руки по спинке скамьи, словно это диван в борделе. Рядом дама то и дело на него поглядывала и дышала так, будто пробежала милю, и потела не меньше, обмахивалась рукой и только что прямо не просила укусить её. Вигга не понимала, как кого-то может привлекать этот ухмыляющийся труп (и это она, которая под настроение хотела практически любого мужика), но лемминги ведь любят утёсы, да?

Она снова поёрзала. Её задница не была создана, чтобы греть скамейки.

— Ёбаные яйца Одина, как же скучно. Или погоди-ка, если я проходила обряд омовения… то надо «сиськи Спасителевы»? Можно так говорить?

Брат Диас потёр виски:

— Желательно не в базилике.

Алекс теперь сидела на какой-то табуретке, а позади неё стоял и монотонно бормотал священник с самой большущей бородой. Подошли две из девушек и накинули на плечи Алекс пурпурную мантию, а остальные две закрепили её большой квадратной золотой брошью. Леди Севе́ра вложила сноп пшеницы в левую руку Алекс, а герцог Михаил вложил в правую позолоченное копьё. Остриё задрожало, и Вигга понадеялась, что сейчас Патриарху выколют глаз — хоть какое-то развлечение. Но не повезло.

Сплошная чушь, но, глядя на восторженные лица зрителей, Вигге показалось, что она всё-таки уловила в этом какой-то смысл. Да, на первый взгляд, немного глупо выбирать себе в правители семнадцатилетнюю девчонку — которая и копьё-то едва держит — только из-за того, в какой комнате та родилась. Но заверни глупость в блестящую помпезность, нагороди торжественных ритуалов, и можно будет принять её за блестящий, возвышенный смысл.

— Что трудно создать, — пробормотала она себе под нос, — то трудно сломать.

Патриарх вылил на голову Алекс масло из золотой ложки. Затем взял корону у мальчика с подушкой, поднял обеими руками и начал опускать — так медленно, медленно, растягивая момент. Драгоценности мерцали и мигали в чернильной тьме, медленно, медленно.

— Да брось ты на неё и дай мне поссать! — прошипела Вигга. Было так тихо, что услышали, наверное, и на задних рядах.

Она почувствовала перемену, как только Патриарх возложил золотую тяжесть на голову Алекс. То неугомонное тянущее чувство в животе, которое тащило её всю дорогу до Трои, теперь повлекло обратно к морю.

— Ну, вот и всё. — Бальтазар потёр живот, и Вигга поняла: он тоже это чувствует.

— Вот и всё, — закрыл глаза барон Рикард. Они все почувствовали.

Четверо вельмож наклонились, и Вигга поняла, что Алекс сидела на золотом щите. Теперь они подняли её на плечи, выставив напоказ толпе, словно товар на аукционе. Все встали со скамеек и с громким шелестом опустились на колени, а Вигга порадовалась возможности размять ноги. Алекс покачивалась под всей этой короной, стреляя глазами вверх, словно боялась, что та свалится, и она выронит копьё и пшеницу, жонглируя всем этим чёртовым добром по всему нефу. Но корона осталась на месте, девушки запели, и зазвонили колокола. Вигга рассмеялась, поскольку любила колокола с первого раза, как услышала — в том набеге Олаф разбил один из них. А от звона такого множества, наполнившего всё это огромное пространство, Вигга задумалась, что быть спасённой ей всё-таки нравится больше, чем язычницей. Она никогда не умела придерживаться своего выбора. Даже до укуса.

— Нам пора. — Якоб поднялся, болезненно закряхтев, и повёл их на выход. Вигга в последний раз оглянулась на Алекс, на улыбавшихся ей герцога Михаила и леди Севе́ру, и подумала, чем всё это обернётся. Но этого ей увидеть не суждено. Часовня святой Целесообразности — как труповозка, и не только из-за запаха. Во время катастроф ей рады, но, когда опасность миновала, никому она у порога не нужна.

Колокола ещё звонили, когда они вышли из огромных дверей, миновали множество стражников и оказались на пёстром дневном свету.

— Жаль, нельзя остаться на свадьбу. — Вигга свернула с дороги, стащила штаны и присела в кустах. — Хотя эта публика и там скукоту устроит.

— Ты что? — Бальтазар закатил глаза. — Здесь?

— Ну, я могла и там, но никто бы «спасибо» не сказал, если б я на скамью напрудила.

— Она права, — сказала Батиста.

— Почему… когда по-настоящему приспичит… иногда так трудно начать? — Вигга хмыкнула, наконец справившись, и постаралась держать бёдра под нужным углом, чтобы в очередной раз не зассать штаны. Благодаря колоколам, унявшемуся связыванию и простому опорожнению мочевого пузыря, она наконец-то наслаждалась, но остальные что-то хмурились. Не удивительно для Якоба, но Батиста обычно могла поулыбаться, и даже барон Рикард выглядел не таким самодовольным, как всегда.

— Жопа Фрейи, — буркнула Вигга, отряхивая капли, а потом подтёрлась ближайшим листом. — Ну и кислые у вас рожи.

— Мы снова отправляемся в Святой Город, — огрызнулся Бальтазар. — Возвращаемся в неволю, к обидам и презрению. Возвращаемся в рабство.

— А-а. — Вигга нахмурилась. — А я и забыла.