С последним усилием Якоб заставил свои горящие, щёлкающие, дрожащие ноги преодолеть оставшиеся ступени и выбрался на яркий свет, заливавший вершину Троянского Фароса.

От всего колотящегося сердца ему хотелось рухнуть наземь и с криком покатиться, словно горящий человек. Судя по тому, как болели колени, неудивительно было бы увидеть их объятыми пламенем. Но Якоб стиснул вечно стиснутые челюсти, и позволил себе лишь опереться рукой на арку, да издать нечто среднее между стоном и рычанием. Как и десять тысяч раз прежде, он превратил свою боль в шпору, которая подгоняла его вперёд. Поднял голову, прищурился и одним глазком глянул на ослепительный свет Пламени святой Наталии.

Оно поднималось из огромного бронзового блюда в центре галереи и втягивалось через дымоход вверху — столп огня из писаний, о котором постоянно заботилась безмолвная монахиня, никогда не дозволяя гаснуть. Купол на галерее каменных арок был выложен изнутри мозаикой из сверкающих зеркал, так что благословенный свет святой Наталии отражался в двойном размере, принося утешение всем на суше и на море на много миль вокруг.

Тому, кто отваживался подняться по ступеням на эту высочайшую точку Трои, как только глаза привыкали к яркому свету, открывался вид, как у ангела с небес. На западе — море и небо, пурпурные от заходящего солнца. На востоке — Великий Акведук, изгибающийся к потемневшим горам. На севере — изрезанный берег, чёрная прорезь Геллеспонта в тёмной земле и точки света, двигавшиеся по дорогам к городу.

Герцог Михаил, которому пришлось лечить гораздо меньше серьёзных ран на ногах, стоял в нескольких шагах, опираясь на парапет, изрезанный за столетия именами посетителей, и смотрел на юг. В сторону Святой Земли. Откуда пришли эльфы и куда были изгнаны ужасной ценой.

Откуда они вернутся снова.

— Будь они прокляты, — прошептал Якоб.

— Эльфы? — оглянулся герцог Михаил. Пламя святой Наталии ярко освещало одну сторону его лица, погружая другую во тьму.

— Ступени, — проворчал Якоб, надавив ноющими костяшками в пульсирующее бедро. — Эльфам хватает любезности являться всего раз в столетие. Ступени не дают мне ни минуты покоя.

— Если вам не нравятся ступени… — и герцог Михаил ухмыльнулся, глядя на потемневшую страну. — Боюсь, вы пришли не в тот город.

— Я принадлежу часовне святой Целесообразности. — Якоб заставил себя отпустить арку, заставил сгорбленную спину выпрямиться, хрипящие лёгкие — успокоиться, дрожащие ноги — сделать ещё один шаг, и ещё шаг. Мимо сестры Пламени в монашеском клобуке, которая неподвижно и безмолвно сидела на табурете, словно чучело. По этой смеси святилища, караулки и орлиного гнезда. — Мы идём туда, куда нас отправят.

Герцог Михаил посмотрел на него, как опасливый покупатель, выясняющий лучшую цену за ковёр.

— Но вы не такой, как остальная паства. Вас не судил Небесный суд.

— Возможно и стоило.

— Вас не приговорили к службе.

— Возможно и стоило.

— Вы вступили по своей воле. И могли бы уйти хоть сейчас.

— Если бы смог спуститься по лестнице, — проворчал Якоб, положив руки на парапет, на вырезанные имена тех, кто стоял здесь до него, стёршиеся за годы, десятилетия и века.

— Не сомневаюсь, вы достигли бы всего, чего захотели, — сказал герцог Михаил. — Воин с вашим многолетним опытом заслуживает почётного места. Вы могли бы вернуть свою судьбу. — На этих словах он с горящими глазами сжал кулак и стукнул по вырезанным надписям.

— Когда-то я верил в судьбу. — Якоб тоже сжал кулак, шишковатый и покрытый шрамами. — Верил, что мне суждены великие дела. Что я — орудие Божьего замысла! Что все препоны нужно сметать, и все средства для этого хороши. На пути были испытания веры. Испытания преданности. Я говорил себе, что колебаться нельзя. Ведь великие замыслы не даются легко. И я принёс в жертву всё и всех. Покрыл себя славой и купался в крови. И там, на вершине горы из трупов, я достиг своей судьбы и прошёл через неё на другую сторону… — он медленно разжал больные пальцы и опустил руку. — Там не было ничего. И я увидел, что следовал не Божьему плану, а лжи, которую твердил себе, чтобы оправдать жадность и амбиции.

Герцог Михаил искоса посмотрел на него.

— Так значит, вы превратили себя в стрелу, выпущенную из чужого лука. Доверили другим целиться и умыли руки, не думая о том, что праведно, а что нет. Кто-то назовёт это трусостью.

Якоб фыркнул бы, но показалось, что это слишком тяжело, так что он лишь устало хмыкнул.

— Поверьте, мне давным-давно нет дела до того, как это назовут другие. — За спиной жарко горело Пламя святой Наталии, и он радовался вечернему ветерку, дувшему в лицо. — Я всё это видел, ваша светлость, а потом видел, как всё повторялось. Что одному трусость, то другому — благоразумие. Что одному вероломство, то другому — отвага. А судьба одного — это катастрофа другого.

— Так всё зависит от точки зрения?

— И к моим годам вы перепробуете все точки зрения. Вся моя оставшаяся вера уходит на то, чтобы быть стрелой. А целиться… я оставлю тем, кто всё ещё верит.

— Кстати говоря… — герцог Михаил повернулся, улыбаясь, к лестнице, по которой с трудом поднимался брат Диас, дышавший ещё тяжелее, чем Якоб.

— Боже, ну и подъём, — охнул монах, вытирая лоб рукавом. Его глаза расширились, как только он взглянула на вид, раскинувшийся за арками, а потом стали ещё шире, когда он осторожно заглянул за парапет, где на закате стайка маленьких птичек кружилась так высоко над городом, и в то же время так низко под ними. — И Боже, как далеко падать. — Он повернулся к жаровне, из которой языки пламени взмывали в дымоход наверху. — Так это и есть Пламя святой Наталии?

— И ему не давали угаснуть с тех самых пор, как Наталия его зажгла, много веков назад. — Герцог Михаил кивнул на монахиню и на аккуратные поленницы из кедра возле неё. — А если и давали, то никто этого не признает.

— А цепь? — спросил брат Диас, с любопытством шагнув к висевшей возле жаровни цепи, у который каждое звено было выполнено в форме змеи, кусающей себя за хвост.

— Сбрасывает в огонь порошок, от которого пламя становится синим. Предупреждение всем, что идут эльфы. — Герцог Михаил наклонился к брату Диасу: — И ложную тревогу лучше не поднимать. При моей жизни её не использовали.

Монах осторожно шагнул назад, осеняя себя круговым знамением.

— Будем надеяться, что никогда и не придётся.

— Надежда — ценный ресурс, — пробормотал Якоб. — Не стоит тратить её на неизбежное.

Сестра Пламени кивнула в знак согласия, потом молча взяла ещё поленьев, бросила их в жаровню, и пламя запылало ярче.

— Тогда к делу, — сказал Якоб. Чем быстрее удастся прилечь, тем лучше. — Принцесса Алексия должна быть коронована как можно скорее.

— Я мечтал об этом полжизни, — сказал герцог Михаил, — и я далеко не единственный её сторонник. Люди жаждут возрождения былой славы и новых надежд на будущее, а она обещает и то, и другое. У меня здесь всё ещё есть друзья, которые помогли вернуть мою прежнюю должность командующего дворцовой стражей. И они подтвердили свои клятвы верности.

Якоб потёр подбородок.

— Клятвы — полезная штука. Вы уверены, что остатки ковена Евдокии развеяны?

— По ветру. Сопротивление законным притязаниям принцессы Алексии будет более обычным.

— Обычный враг убивает не хуже, — сказал Якоб. — Церковь Востока?

Герцог Михаил вздохнул.

— С ними всегда тяжело. Среди носителей колеса редко встречаются добродетели смирения и щедрости.

— По моему опыту, носители круга ничуть не лучше.

— Духовенство боится влияния Папы. Что они попадут под контроль Жижки с Бок и лишатся привилегий. Но эльфы зашевелились, а Патриарх Мефодий не глупец. Мне удалось убедить его в законности прав моей племянницы.

— Или в том, что это послужит его целям, — пробормотал Якоб, а брат Диас покачал головой. — А дворяне?

— Как один из них, могу с уверенностью сказать: во всей Европе не найти такой шайки мелочных интриганов.

— И это с учётом безжалостной конкуренции.

— За поддержку они потребуют высокую цену. Они уже представили мне список того, что называют вековыми несправедливостями, подразумевая под этим мелкие обиды и наглый шантаж.

— Можно на них взглянуть? — попросил брат Диас.

— Умоляю, избавьте меня от этой немалой тяжести. — Герцог Михаил достал пачку бумаг, которую монах принялся листать при свете Пламени святой Наталии. — Но больше всего меня беспокоят сыновья Евдокии.

— Маркиан, Констант и Савва мертвы. — Якоб поморщился, коснувшись ещё не зажившей точки на груди, откуда вылез клинок Константа.

— Наконец-то хорошие новости. — Герцог закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Вы оказали Трое великую услугу.

— И пока незаконченную. Ещё остался Аркадий.

— Самый умный из четверых, и самый влиятельный. Адмирал имперского флота. Он платил жалование морякам, все те годы, пока ими пренебрегала Евдокия, и они его за это любят. Он мог бы завтра же организовать блокаду города и заморить нас голодом за несколько недель. Если купцы не взбунтуются раньше из-за помех в торговле.

— Правила политики везде и всегда одинаковы, — пробормотал Якоб. — Никогда не останавливай деньги. Значит, Аркадий — главная угроза.

— Несомненно. Однако у меня есть план на его счёт…

— Атеней. — Брат Диас оторвался от требований дворян. — Леди Севе́ра говорила, там хранятся архивы?

— Вековые, — ответил герцог Михаил. — Ведь бюрократия империи Востока не имеет себе равных.

— Можно мне изучить их?

— Не предвижу никаких возражений, если вы не будете удаляться от книг. Некоторые особо опасные… — Михаил с трудом подбирал слова, — остатки… со времён Евдокии до сих пор заперты под зданием.

— В последние месяцы я насмотрелся на ужасы. — Брат Диас прочистил горло. — Поверьте, у меня нет никакого желания смотреть ещё.

Герцог Михаил посмотрел, как брат Диас идёт к лестнице, по-прежнему изучая список, а потом наклонился к Якобу и прошептал:

— Мне всегда казалось странным, что на роль лидера выбрали этого монаха. Есть ли в нём что-то большее, чем кажется на первый взгляд?

— Во всех есть что-то большее, чем кажется на первый взгляд, — ответил Якоб. — Брат Диас — это человек, которому нужна цель. Без неё он действительно странный выбор. Но если он её найдёт… кто знает, на что он способен? — его тело уже успокаивалось после подъёма, острые приступы стихли до обычной боли, и пламя грело спину, когда он повернулся к раскинувшемуся виду. — Глядя на такое, невольно поверишь, что всё возможно.

— Я и забыл, как оно действует на тех, кто раньше этого не видел.

— Я видел. Стоял на этом самом месте и смотрел на армию эльфов. Их огни, словно звёзды, расходились по чёрной земле. — Якоб медленно провёл рукой по вырезанным именам. — Кажется… вот это моё. — Сложно было сказать наверняка, так сильно стёрлись все линии за долгие годы между тогда и сейчас. Почти как человек, который их вырезал.

— Я так и знал. — Герцог Михаил погрозил ему пальцем. — Вы тот самый Якоб из Торна, который сражался во Втором священном походе! Но это было больше века назад! Как такое возможно?

— Это долгая и трагическая история. — Якоб провёл пальцами по другим именам. Подумал о людях, которые их нацарапали. Удивительно, какими сильными оставались воспоминания, выкованные в раскалённом горниле его юности. — Вот король Сицилии Вильгельм Рыжий, а это его оруженосец Бьордо Амбра — свирепейший боец из всех, кого я знал. А вот сэр Джон Голт, которого называли Столпом Веры. Он нацарапал это ногтем, что я тогда счёл величайшим подвигом.

— Великие имена, — прошептал герцог Михаил. — И все герои.

— Вчерашние герои. — Якоб убрал пальцы от стёртых надписей. Скоро от них совсем ничего не останется. — Завтрашние призраки.

— И всё же, вы по-прежнему с нами.

Якоб так сухо хихикнул, что это было практически хмыканье.

— Я уже призрак.

— О-о, думаю, на несколько сражений сил у вас осталось. — Герцог Михаил хмуро посмотрел на юго-восток. В сторону Святой Земли. — Расскажите мне… об эльфах. Они действительно настолько ужасны, как говорят?

— Я пришёл к выводу… что они не хуже людей. — Якоб глубоко вздохнул. — Так что… да.