— Какой большой, — сказала Алекс.

В предрассветной темноте казалось, будто далёкая точка Пламени святой Наталии парит над горизонтом, как очень яркая звезда. А теперь, когда солнце уже заливало золотом горы на востоке, и их пузатый корабль поворачивал к своей конечной остановке, всё встало на свои места.

— По-настоящему большой, — сказал брат Диас.

Троянский Столп был настолько исполинским, что представлял собой скорее часть ландшафта, чем здание. Из моря вздымалась гора камней в форме пня с пеной зелени на верхушке, где росли знаменитые Висячие сады, а ещё выше, словно зубцы короны, поднимались шпили башен поменьше.

— Невъебенный, — сказала Вигга.

И какой-то гений решил, что править здесь будет такой кусок дерьма, как Алекс. Живот крутило, и она надавила на него, словно могла выжать всю нервозность. Всю эту затею она с самого начала считала безумной, но полагала, что рано или поздно и все остальные это заметят и придумают что-то получше. И все вместе отлично посмеются. Помните ту хорьковатую дурочку, которую мы хотели сделать императрицей? И о чём мы только думали?

Но теперь она уже вот-вот прибудет в Трою, а никто не смеётся.

И уж точно не она.

— В жизни столько всего… — Бальтазар с каким-то странным, мальчишеским удивлением смотрел на восходящее над городом солнце, — …с раздутой и незаслуженной славой…

— Как третий из лучших некромантов Европы? — спросила Батиста.

Третий из лучших некромантов Европы тяжело вздохнул.

— Но Троянский Столп явно не из таких. Реликвия более великой эпохи, в тени которой наша кажется жалким отголоском. — Он, прищурившись, посмотрел на Алекс. — Кто его построил?

— Ведьмы-инженеры Карфагена, — немедленно ответила она, — хотя, говорят, они призвали принца демонов Хоксазиша служить архитектором.

— Зачем его построили?

— Смотря кого спросить. Торговцы скажут, чтобы контролировать морские и сухопутные маршруты. Священники называют его храмом дьявольских сил. По словам аристократов, он построен, чтобы устрашать сердца покорённых. Солдаты считают его восточной крепостью против эльфов.

— Все мы видим мир через призму своих страстей, — пробормотал Якоб.

Бальтазар едва заметно одобрительно кивнул Алекс. Высочайшая похвала от него.

— Рад, что ты слушала. Согласно хроникам, сам древний Карфаген мог похвастаться тремя столпами ещё более грандиозных размеров, но они рухнули, когда большую часть города затянуло во врата ада.

— Чёрный день для рынка недвижимости, — заметил барон Рикард, проводя пальцами по своим иссиня-чёрным волосам, чтобы морской ветер развевал их, будто сияющее знамя.

— Когда Карфаген пал, Троянский Столп ещё не был достроен. — Алекс указала на ряд крошечных арок, соединявших его с горами к востоку от города. — Василий Первый, позже прозванный Василием Строителем, завершил Великий Акведук, разбил Висячие сады и начал работу над Фаросом. И лишь спустя пятьдесят лет после его смерти на вершине зажглось Пламя святой Наталии. Вскоре после этого был заложен первый камень в фундамент базилики Ангельского Посещения, после… погоди-ка… ангельского посещения.

Бальтазар кисло фыркнул.

— Теперь ты просто хвастаешься.

— Этому я училась у лучших, — сказала Алекс, глядя на Столп, одну сторону которого укрывала тень, другую ярко освещало восходящее солнце, а внизу, вокруг его основания, расстилался ковёр новых, крошечных по сравнению с ним зданий. — Что если они меня презирают? — пробормотала она. — Мои… — трудно было выговорить это слово, — подданные.

— Тогда ты будешь не хуже большинства правителей, — сказал Якоб.

— Не обязательно, чтобы императрицу любили, — сказал Бальтазар, — если ей подчиняются.

— Может быть, ты по-другому относился бы к любви, — встряла Батиста, — если бы знал, каково это.

Бальтазар открыл рот, словно хотел поспорить, а потом закрыл, словно понял, что крыть нечем.

Алекс заёрзала от очередного приступа нервозности, снова теребя позолоченную ткань платья. Батиста, которая несколько недель проработала подмастерьем портнихи в Авиньоне, всё утро с полным ртом булавок пеленала её в ткань от плаща Саввы. Платье вышло слишком узким в талии и слишком объёмным в груди, словно его скроили под более стройную версию её. Гэл Мошна частенько говорила: «Притворяйся той, кем хочешь стать, и однажды окажется, что ты уже не притворяешься». Алекс притворялась постоянно и потому всегда считала этот совет мудрым, но сомневалась, что от этого вырастет грудь.

— Чувствую себя блядским подарком на день рождения, — пробормотала она.

— А кто не любит подарки? — сказал барон Рикард. — Не бойтесь, ваше высочество, вы отлично подготовлены. — Он патетично указал на себя: — Вас учили лучшие специалисты по этикету, — махнув на Бальтазара: — хвастовству, — указывая на брата Диаса: — грамоте, — ткнув на Якоба: — угрюмости, — махнув на Виггу: — неизбирательной резне…

— Неизби чё? — буркнула та.

— Это значит «бездумной», — сказала Батиста.

Вигга открыла рот, словно хотела поспорить, а потом закрыла, словно поняла, что крыть нечем.

— Ну и какие-то уроки Солнышка. — Барон неопределённо махнул бледными пальцами. — Невидимого куннилингуса, насколько мне известно…

— Куни чё? — буркнула Вигга.

— Это значит… — начала Батиста.

— Мы знаем, что это значит, — сказал брат Диас.

— И наконец, ничуть не менее важные, — барон махнул на Батисту, — уроки всего остального. — Та прекрасно себя чувствовала, как в высшем обществе, так и в низшем, а потому отвесила идеальный реверанс, хотя в ботфортах это выглядело странновато.

— Имейте в виду, — продолжал барон, — что после коронации многие самые некрасивые, бездарные, невезучие люди в истории становились сносными монархами. Вы действительно ничем не хуже среднего.

— Умеете воодушевить, — сказала Алекс.

— Разумеется. — Он улыбнулся, сверкнув идеально белыми зубами, если не сказать клыками. — Слава Богу за меня.

— Но я ещё не коронована. — Глядя на Столп, Алекс почувствовала очередной скверный приступ нервозности. — У меня остался ещё один живой кузен…

— Аркадий, — прорычал Якоб.

— Старший, — сказал Бальтазар.

— И, по слухам, самый могущественный, — добавила Батиста.

— Братья враждовали за трон, — брат Диас беспокойно поскрёб бороду. — Убийство остальных сделало его ещё опаснее.

— Отлично, — сказала Алекс. — Просто отлично. — Она ожидала, что его галеры выскочат из каждой бухты, наёмники будут поливать стрелами из каждого города, а крылатые люди-ящеры станут пикировать из каждого облака, мимо которого они проплывут. А раз этого не случилось, значит, на её жизнь готовится ещё более ужасное покушение. Она прижала руки к бурлящему животу. — Всё настолько отлично, что меня сейчас стошнит.

* * *

Как это часто бывает, вблизи всё оказалось намного хуже.

В гавани кишели корабли, толкаясь у причалов, словно голодные поросята у сосков. Стройные и грозные северные корабли с фигурами чудовищ на носах казались карликами рядом с трёхпалубными галерами из Афри́ка, на парусах которых золотой нитью были вышиты Пять Уроков. Проплывающие моряки обменивались приветствиями и угрозами на непонятных Алекс языках и жестами рук, не оставлявших места для сомнений.

И надо всем возвышался Столп, закрывавший своей исполинской тенью одну сторону гавани и затмевавший зубчатую линию предгорий позади. Местами его стены из огромных пластов цельного камня напоминали природные утёсы, а местами виднелась старая каменная кладка нечеловеческого масштаба — опоры размером с колокольни и арочные своды, под которыми ютились целые улицы. Всё в потёках воды, в чиркотинах помёта, покрытое сыпью зелёного папоротника и красного плюща, кишащее стаями разноцветных птиц, гнездившихся на высоте.

Там, наверху, виднелись высеченные жилища, ступени, двери и дымящиеся трубы — вырубленные из камня или возведённые на головокружительных лесах, увешанные лестницами и шаткими мостками, со свисающими к городу верёвками и цепями, которыми поднимали завтраки в вёдрах. Всюду текла вода, каналы по обе стороны Столпа образовывали пенные потоки и сверкающие водопады, их брызги затемняли крыши внизу и раскидывали радуги над городом. В этих каналах Алекс видела огромные движущиеся колёса, чудовищные вращающиеся шестерёнки, словно всё это — и машины, и здания — было частями огромного часового механизма.

Паруса убрали, корабль подошёл ближе, и Алекс разглядела людей. Толпы. На всех крышах, причалах, и пристанях. Ещё ближе, и она испугалась, что эти тысячи лиц уставились прямо на неё.

— Они ждут… — прошептала она, — меня?

— Ну, уж точно не меня, — проворчал Якоб.

— О Боже. — Целый город. Целая империя. Алекс грызла пересохшую и потрескавшуюся нижнюю губу, больше похожую на пережаренную сосиску, чем на уста императрицы. Худшие губы в мире. — Ещё не поздно вернуться в Святой Город? — пробормотала она.

— Я о том же думаю, — сказала Вигга, выглядывая из-за грот-мачты. Корабль скрежетнул о камень, и матросы спрыгнули на берег, закреплять канаты.

— Боже милостивый, у нас тут робкий оборотень. — Барон Рикард наклонился поближе, и от его вздоха шею Алекс обдало холодным ветерком: — А теперь помните, ваше высочество, здесь нет чужих, только старые любимые друзья, новой встрече с которыми вы безмерно рады.

— О Боже. — Под уже палящим солнцем ждал приём: сверкающая стража, лошади в блестящей сбруе, и во главе — женщина, величественная, как императрица. Как настоящая императрица, а не жалкая самозванка.

— Пускай при каждом представлении в ваших глазах вспыхивает взрыв щедрости и добродушия. Я хочу увидеть светский фейерверк. И выпрямитесь, ради всего святого, вы приехали возглавить государство, а не искать потерянную серёжку.

— Извините, — пробубнила Алекс, расправляя вечно горбящиеся плечи.

— И никогда не извиняйтесь.

— Извините. Бля!

— И никогда не говорите «бля».

Сходни опустились на камни. Повисла жуткая тишина.

А теперь… идём. В точности, как учил её барон. Словно между ключиц у неё висит бесценное сокровище, которое все рады увидеть. Она парила по сходням. Скользила по причалу. Под безжалостным взором солнца и ещё более безжалостными взорами сотен глаз. И с невыносимым зудом в пояснице, которую в этом платье ни за что не почесать. Как раз всё то, что она обожает.

А теперь… улыбаемся. Радость и добродушие, и она совсем не боится обосраться на глазах нескольких сотен своих будущих подданных. Улыбаемся. Всё именно так, как ей и хочется, и она совершенно не собирается обсираться. Улыбаемся. Теплота и добрые пожелания, и её внутренности полностью под контролем. Но если она действительно обосрётся, то никто не посмеет сказать, что она не выглядела при этом так, будто ей это нравится.

Алекс могла поклясться, что эта женщина растёт с каждым её шагом. Почти такого же роста как Якоб, только кожа гораздо лучше. Кожа императрицы, если такая вообще существует. Самая охуенная кожа. В её присутствии Алекс чувствовала себя нелепым нищим ребёнком. Даже не куском дерьма. Пятнышком. Крапинкой. Боже, неужели у неё вспотел нос? Крапинка дерьма с лицом червивой падалицы, втиснутая в золотистую колбасную шкурку из плаща мертвеца.

Алекс остановилась в неестественно длинной и тонкой тени этой женщины, ожидая, что та рассмеётся, и все к ней присоединятся. Нет, правда, приведите настоящую. Вместо этого она так плавно опустилась в почтительном реверансе, словно стояла на скрытой платформе, а её юбки сложились в мерцающий круг.

— Принцесса Алексия, для меня большая честь приветствовать вас дома. Я…

— Вы, должно быть, леди Севе́ра, — сказала Алекс. — Хранитель императорских покоев. Мой дядя часто о вас говорил.

— Надеюсь, не слишком резко?

— Он сказал, что вы верный друг. Что вы рисковали всем, отправляя ему письма. Что он доверял вам свою жизнь, и я тоже могу доверять.

Леди Севе́ра опустилась ещё чуть ниже, если такое возможно.

— Ваш дядя слишком добр. Но по моему опыту… императрице никому не стоит доверять слишком сильно. Могу я подняться?

— Что? Бля, конечно! То есть, бля. Да! Извините.

— Вашему высочеству никогда не нужно извиняться. — Леди Севе́ра плавно поднялась, возвышаясь теперь на целую голову. И что это была за голова!

— А не могли бы вы… — Алекс посмотрела на неё, — подняться чуть меньше?

— Прикажете страже принести ящик для вашего высочества? Или выкопать траншею, чтобы я встала ниже?

Алекс расплылась в улыбке.

— Леди Севе́ра, вы, должно быть, шутите.

— Такое бывает по особым случаям. Но «леди» вашему высочеству можно опустить. Вполне достаточно «Севе́ра». — Она наклонилась и прошептала: — Ваше высочество, как императрица, вы можете называть меня сукой, кобылой, свиньёй или гарпией, не опасаясь порицания. Ваша предшественница часто так поступала, и я всегда благодарила её за доброту. Чего бы ваше высочество не пожелало, мой долг и удовольствие исполнить это. А сейчас мой долг и удовольствие препроводить вас к герцогу Михаилу…

— Он здесь? — спросила Алекс.

— Он здесь уже несколько недель, ведёт приготовления к вашему въезду в город. Он ждёт вас у Большого подъёмника Ираклия, в конечной точке маршрута кортежа.

— Кортежа? — голос Алекс немного надломился. Она-то почти ожидала, что её обезглавят, стоит ей сойти с корабля.

— Народ Трои желает поприветствовать свою будущую императрицу. — Севе́ра указала на огромного белого коня. — Вы ездите верхом, ваше высочество?

— Очень плохо, — буркнула Алекс.

Она направилась к этому сокровищу в лошадиной шкуре под звучный шлепок помёта об камни мостовой. Тишина из странной становилась зловещей. Алекс услышала, как кто-то прошептал: «Это она?»

— Постойте. — Якоб поднял руку, и Алекс замерла, испуганно гадая, какую угрозу он заметил. А он шагнул вперёд, сжимая левой ладонью рукоять меча, сделал глубокий вдох, будто собираясь отдать приказ атаковать неодолимого противника, и хрипло проревел во весь голос: — Слава её высочеству принцессе Алексии Пирогенет!

— Принцесса Алексия! — раздался детский голосок, пронзительный от невинной радости, и эта капля словно прорвала плотину — толпа взорвалась криками, свистом, аплодисментами, и птицы в тревоге сорвались с крыш.

Якоб одобрительно хмыкнул:

— Их просто нужно было подтолкнуть.

Впереди пара бородатых священников несла на золочёных шестах иконы святой Наталии и святого Адриана — по словам брата Диаса, который святых различал с первого взгляда. Далее шла пара монашек. Одна несла хрустальный ковчег с мумифицированной стопой, а на другой был золотой нагрудник с пером ангела в солевом растворе. Следом шествовала дюжина стражников, ветерок развевал их пурпурные плюмажи, а солнце мерцало на церемониальном оружии. И за ними, в дамском седле на великолепном белом коне с драгоценной сбруей, ехала вспотевшая главная героиня всего мероприятия — воровка, однажды жестоко избитая за попытку украсть костыль прокажённого, — в сопровождении вампира, оборотня и бессмертного массового убийцы.

Что только доказывало другую любимую поговорку Гэл Мошны: «Расскажи правильную байку, и люди купят любое старое говно».

Троя встречала ослепительным солнцем и ещё более ослепительными красками. Мерцали полированные купола, сверкали начищенные двери, блестели золотые и серебряные плитки мозаичных портретов святых, окружавших входы часовен, у подножия которых прятались от солнца нищие.

Они миновали рынок, где продавалось всё на свете: странные полосатые и пятнистые животные в клетках, яркие блюда и сверкающая посуда, чаши размером с ванну с острыми специями — ярко-зелёные, коричневые, оранжевые, золотые, — рулоны ослепительно-белой ткани и сияющего шёлка всех цветов.

Они прошли мимо огромной красильни, где воды со Столпа направлялись в водоёмы, окрашенные в странные оттенки. В них трудились почти голые рабочие, тоже окрашенные в эти странные оттенки. Вокруг них на чаще шестов сушились бесконечные полотнища, словно паруса огромных галер — ветер раздувал целые моря ярко-голубого, алого и блестяще-зелёного.

Они свернули на изогнутый бульвар вокруг основания Столпа, где беспрестанно появлялись всё новые и новые улыбающиеся лица, изнемогавшие от жары в ярких праздничных одеждах, и у Алекс закружилась голова от их невыносимого блеска и приветственных криков.

Колоколов здесь было не меньше, чем в Святом Городе. Их перезвон доносился из церквей с медными куполами в зелёных прожилках, эхом разлетался из часовен, цеплявшихся за верхушку парящего акведука, словно ракушки за цепь в гавани, гремел из святилищ с потрескавшимися изображениями самодовольных кругоносцев, истребляющих эльфов.

Это навело Алекс на мысль о том, куда делась Солнышко. Ловко проскользнула через почётный караул? Незаметно протиснулась сквозь толпу? Прижалась к животу коня? Может, позже Солнышко прижмётся к её животу. Она поймала себя на том, что улыбается при этой мысли. Но к этому времени улыбаться стало легче — парад вышел на широкую площадь у подножия Столпа, и ликование стало ещё громче.

— Я им… нравлюсь? — прошептала она Якобу, чьё хмурое лицо в шрамах было серым якорем в этом многоцветном безумии.

— О-о, они тебя любят, — пробурчал он. — Любить они могут лишь того, кого никогда не встречали, и никогда не встретят. Они любят саму идею тебя. Мечту о том, чтобы стать лучшей версией себя. Об искуплении. Об исцелении. — Он покачал головой, глядя на толпы, выстроившиеся на площади. — Кто бы ни правил, мир остаётся миром. А люди — людьми.

Батиста фыркнула.

— Не слушай этого ископаемого ворчуна.

— Так значит, это счастливый конец? — спросила Алекс, когда священники с иконами, монахини с мощами, а затем и позолоченные стражники остановились перед платформой, установленной в канале на Столпе, с которой за её приближением наблюдала группа ярко одетых вельмож.

— О-о, вряд ли. — Батиста послала толпе воздушный поцелуй. — Счастливый конец — это просто незавершённая история.

— Дядя! — среди богачей мелькнуло знакомое лицо герцога Михаила, улыбавшегося шире остальных. Алекс тут же забыла обо всех правилах этикета, соскользнула с лошади, пока два лакея возились с позолоченными ступеньками, и пробежала между двумя резными колоннами, увековечивавшими былые победы, прямиком в объятия герцога Михаила.

Он подхватил её, поднял, покружил и крепко прижал к себе.

— Как я рада вас видеть, — прошептала она ему в плечо, и сама удивилась, насколько это было искренне. Она не видела этого человека много месяцев, и до этого знала всего несколько дней, но он всегда был на её стороне.

— Я так долго мечтал об этом дне, — сказал он. — Было время, когда я уже думал, что он никогда не наступит. Я знаю, путь выпал тяжким. Мне так жаль, что меня не было с тобой. — Он сжал её, а потом отстранился. — Но я тебя едва узнал! Как ты выросла. Даже передать не могу… как ты похожа на свою мать…

— Герцог Михаил, прошу, на жадничайте, — проговорил старый святоша с бородой по пояс. — Позвольте и нам поприветствовать принцессу!

— Разумеется! — герцог Михаил даже смахнул слезу с глаз. — Позвольте представить главу Церкви Востока, Великого Патриарха Мефодия Тринадцатого.

Алекс очень сильно хотелось подколоть Великого Патриарха и спросить, что стряслось с предыдущими двенадцатью, но на этот раз решила придерживаться сценария барона Рикарда и опустилась на одно колено, изо всех сил изображая принцессу:

— Ваше Блаженство, Её Святейшество Папа попросила меня передать вам её приветствие и пожелание доброго здравия, а также надежды на то, что два таких служителя Спасительницы и две ветви одной истинной Церкви, которые вы представляете, вскоре снова воссоединятся в одну семью.

Патриарх поднял кустистые брови.

— Благочестивые слова, ваше высочество, от души приветствую их. После суровых испытаний веры отрадно будет снова видеть законную наследницу Феодосии на Змеином престоле. Как я понимаю, вас проверяли два оракула Небесного хора?

В глазах Патриарха, помогавшего ей подняться, мелькнул расчётливый блеск, но Алекс продолжала улыбаться, словно он был старым добрым другом, а доказательство законности её притязаний — любимой темой.

— Да, ваше Блаженство.

— В должным образом очищенной бледной палате?

— Ну, я принцесса, а не маг, но это была большая белая комната. — Алекс рассмеялась, разулыбалась и с радостью увидела, как несколько знатных людей тоже засмеялись.

— Вы видели буллу, подтверждающую, что моя племянница — Пирогенет. — Герцог Михаил развернул копию, демонстрируя массивную печать и размашистые подписи. — Подписанную кардиналом Бок и Её Святейшеством Папой.

— Десятилетней Папой? — спросил Патриарх и чуть усмехнулся, внимательно разглядывая буллу.

— Папой, — сказал Якоб, без тени усмешки.

— А это — родимое пятно? — Мефодий уставился на кожу за ухом Алекс. — Надеюсь, не слишком забегаю вперёд, если попрошу взглянуть на знаменитую монету?

Алекс вытащила свою половинку из-за ворота, сняла шнурок и протянула ему. Герцог Михаил достал свою половинку и передал Патриарху. Когда тот разглядывал их на свету, они выглядели не очень-то похоже. Тускло-коричневая половинка Михаила, и блестящая у Алекс — за годы лицо императрицы Феодосии истёрлось об кожу до какого-то пятнышка. Но было видно, что их рваные края совпадают. Одна аристократка ахнула. Мужчина с огромными усами серьёзно кивнул. Человек с тяжёлой золотой цепью на плечах что-то тихо пробормотал соседу.

Доказательства так себе, если честно. Алекс ради нескольких медяков проворачивала с паломниками аферы и похитрее, что уж говорить о целой империи. Но если люди и так хотят верить, много доказательств не нужно. Патриарх Мефодий посмотрел на герцога Михаила, а герцог Михаил на него, и Алекс увидела: всё, что продавал её дядя, Патриарх уже купил.

Глава церкви Востока поднял две половинки монеты в одной руке и папскую буллу в другой, демонстрируя толпе. С такого расстояния он с тем же успехом мог показывать письмо брата Диаса к матери и две половинки бычьего яйца.

— Принцесса Алексия Пирогенет! — прогремел он. — Первородная дочь Ирины, первой дочери Феодосии, испытанная оракулами Небесного хора и объявленная первой в линии наследования, вернулась в Трою! Вернулась к нам. Вернулась заявить о своём праве по рождению, дабы защищать людские царства от ужаса эльфов и привести нашу империю в новую эпоху процветания!

И кто бы усомнился в чём-то, сказанном так громко и таким внушительным голосом? Толпа радостно взревела, и все в ней думали, что им теперь перепадёт, и вот так просто Папа и Патриарх провозгласили Алекс законной наследницей Змеиного престола Трои. Она изо всех сил старалась притворяться, что верит в это, и все вельможи столпились, сияя от чести быть представленными.

Куску воровского дерьма.

Странный мир, да?