Солнышко с огромным трудом уселась.
Рёбра пульсировали сильнее прежнего, в придачу болел рот, болела рука, да ещё она угодила в заросли крапивы, и теперь всё тело жгло.
Она с трудом поднялась на ноги. Штаны порвались, и нога ободралась до крови, но по-прежнему сгибалась в нужных местах. Похоже, Солнышко попала в старую кладовую. Крыши давно не было, и ничего здесь не хранилось, кроме сорняков и луж. Вокруг разносились гневные звуки. Крики и вопли, грохот и удары. Значит, битва продолжается. Она шагнула к единственной двери и замерла.
— Где ты…? — очень неприятный голос, нечто среднее между рыком и пением. — Я знаю, что ты здесь… — как будто урчание, но кто же станет добровольно урчать? — Не нужно прятаться… — она уже слышала этот голос, возле костра, где впервые увидела Савву, и, почувствовав сильное желание спрятаться, вдохнула как можно глубже и присела наготове.
Первым появился кончик его копья. Того раздвоенного копья, с зазубренными внутри кромками одинаковых лезвий. Наводило на мысли о крючьях для ловли крупной рыбы, и ей не хотелось попасться на крючок, так что она плотно прижалась к стене, как свежая штукатурка.
Владелец копья оказался ещё менее привлекательным, чем его оружие. Очень высокий, очень тощий, с длинными волосами, свисавшими вокруг рябого лица, и с кучей разномастных краденых цепочек на жилистой шее.
— А ты хитрюшка, да? — он зыркал по сторонам ужасно коварными, ужасно бдительными глазами. Из-за сорняков и луж трудно было двигаться неслышно, поэтому Солнышко замерла очень, очень неподвижно. — Очень хитрая, но не ты одна…
Он взмахнул копьём по большой дуге, задев стену, затем ещё раз, чуть ниже. В первый раз Солнышко увернулась, во второй съёжилась в углу и, скосив глаза, смотрела, как остриё копья пролетело мимо носа. Ветер раздражающе щекотнул кончик носа, и ей пришлось отчаянно его морщить, отчего щекотка становилась только сильнее. Боже, как захотелось чихнуть, и воздух быстро кончался, лицо горело, мочка уха всё ещё болела.
— Там, откуда я… — урчал охотник, медленно поворачиваясь, — меня называют Людоловом, потому что от меня никто не ускользнёт.
Он сделал выпад, яростно тыкая влево-вправо, вверх-вниз. Солнышко изогнулась, втянув грудь, и поморщилась от боли в рёбрах, глядя, как блестящие кончики вжикнули мимо неё с одной стороны, а потом ещё ближе с другой, едва не зацепив край рубашки.
— Почему ты не выходишь? — снова проурчал он, бродя по комнате. — Покажись.
С хрена ли ей показываться? Человеку, который урчит? И вот так ухмыляется? С таким копьём? Совершенно непривлекательное приглашение. Он начал отворачиваться, пробираясь между сорняками, с копьём в одной руке, ступая мягко и бесшумно.
Рёбра Солнышка звенели от боли. Голова гудела, перед глазами плавали яркие пятна. Она заставила себя ещё немного держать дыхание, пока он медленно, очень медленно отворачивался, и, наконец, не оказался к ней спиной — и тогда жадно глотнула воздуха.
Он всего лишь дёрнул головой. Может, заметил что-то краешком глаза. Она уже снова исчезла, но он с торжествующим воплем уже разворачивался, выхватывая что-то из-за спины.
Оно развернулось в воздухе, словно огромная паутина. В хороший день Солнышко успела бы из-под неё выскользнуть. Но она была побитая, усталая, голодная и не могла нормально вздохнуть. Её накрыла сеть, куда тяжелее, чем казалось на первый взгляд, и Солнышко металась, пиналась, но высвободиться не могла. Чем сильнее она сражалась, тем сильнее запутывалась. В итоге, съёжившись в углу, стоя на коленях, она почувствовала, как что-то острое ткнуло в бок, и тогда перестала сопротивляться.
— Тихо, тихо, тихо. — Он снова ткнул её копьём, и Солнышко охнула. Не было смысла и дальше задерживать дыхание. Хоть её он и не видел, но наверняка видел сеть, так что она с хрипом выдохнула.
— Так же лучше, да? — Солнышко определённо так не считала. А он присел рядом с ней и просунул через сеть длинные пальцы. — Только гляньте на это. — Этот хер урчал сильнее прежнего, закинув назад её голову, отодвинул волосы и двумя пальцами больно прищемил ещё оставшийся кончик уха. — Может, теперь… меня будут называть Эльфолов.
— У меня для тебя предложение! — рявкнул Якоб. Охотники рассредоточивались по дальнему концу нефа. Шансы были ничтожными, и все его товарищи жались за алтарём с одним арбалетным болтом на всех. Пришло время хвататься за малейшую возможность.
— Что у тебя есть, чего я не смогу взять с твоего трупа? — фыркнул Савва, и несколько его прихвостней засмеялись.
Якоб выпятил грудь и вытянулся во весь рост.
— Честь! — взревел он, и это слово, отражаясь от разрушенных стен, разом оборвало всякий смех.
Было время, когда Якоб ценил честь выше добродетели, дороже драгоценностей. Жажда чести завела его во тьму, и там, среди трупов своих друзей, он узнал её истинную цену. Но всегда находятся те, кому нужно усвоить этот урок самостоятельно.
— Ты и я! — он указал мечом на разрушенный неф. — Здесь и сейчас! До смерти. — Он не упомянул, что некоторым смерть даётся легче, чем другим. Он же принёс клятву честности, а не клятву болтливости.
Савва глянул на своих наёмников, и все они осуждающе смотрели на него в ответ. Не было веских причин принимать вызов. Даже плохая причина вряд ли нашлась бы. Только гордыня. Но Якоб знал о гордыне больше многих. В своей юности он и сам из-за неё едва не умер. И за всю свою долгую жизнь ещё не видел человека, которого гордыня переполняла бы сильнее, чем этого дурака в золотом плаще.
Савва вскинул подбородок, прищурился, и повисла долгая тишина.
— Милорд, — прошептал его слуга, — вы не можете…
— Цыц. — Не отводя взгляда, Савва вытянул руку, щёлкнул пальцами, и Якоб понял, что всё оценил верно. Люди, получившие от рождения всё, часто горят желанием доказать, что всего заслуживают. Оруженосец резко вздохнул и вложил копьё в руку господина.
— Твои… коллеги… — Савва насмешливо глянул на алтарь, — не будут вмешиваться?
— Клянусь их честью, — сказал Якоб. Среди них была сознавшаяся воровка, осуждённый еретик и Батиста, так что вряд ли честь хоть от чего-то их остановит.
Одна колдунья фыркнула от отвращения.
— Никогда не доверяй некроманту. Позвольте…
— Если попытаются что-то провернуть, — отрезал Савва, — обрушьте церковь им на головы. До тех пор не вмешивайтесь. — Он обернулся к Якобу, властно тряхнув головой. — Итак, до смерти!
— Какой же поединок без этого. — Якоб медленно окинул взглядом наёмников Саввы, шумно принюхался и сплюнул на покорёженные плиты. — Если честно, твои прихвостни меня немного разочаровали. Твой брат Маркиан набирал своих на скотном дворе, а твой брат Констант — на дне пруда. — Он встал в боевую стойку. Ну, насколько позволяли колени. — Разве матушка не дала тебе игрушек?
— О-о, я сполна получил дары Евдокии. — Савва улыбался, как человек, который никогда не признаёт ошибок. — Мои братья, словно мелкие божки, пытались перекроить по своему образу эксперименты нашей матери. Маркиан выводил из них мясников, чтобы они для него воевали. Констант наряжал их в пиратов, чтобы они для него грабили. Амбиций им было не занимать. — Свободной рукой он расстегнул пряжку золотого плаща. — Но у них совсем не было широты мышления. — Одним движением он сбросил плащ, и с громким шелестом и порывом ветра расправил могучие крылья по нефу церкви — белые перья почти касались увитых плющом колонн по обе стороны.
— И вот… — Савва упёр кулак в бедро и ударил древком копья в пол. Человек. С крыльями. В позе статуи. — Теперь ты видишь, почему меня называют Троянским Ангелом!
Якоб расхохотался. Ничего не мог с собой поделать. Закашлялся, чуть срыгнул и прикрылся щитом, чтобы сглотнуть.
— Мальчик, я видел ангелов и демонов. — Он вздохнул, вытирая рукавом глаза. — Ангелы пугали меня сильнее. Их я понимал куда меньше. — Он оглядел Савву сверху донизу и тоже фыркнул. — Ангелом не стать, просто пришив на спину обрезки с птичьей фермы.
Улыбка Саввы медленно сменилась негодованием.
— Посмотрим, — сказал он.
За последние несколько месяцев в жизни Алекс безумное стало привычным, ужасное — неудивительным, а невозможное — обыденным. Но здесь даже она подняла брови.
— У него есть крылья, — пробормотала она. Иногда нужно просто услышать слово из своих уст. Во всяком случае, это объясняло странный плащ. Наверное, тут сложно найти что-то по размеру.
Савва качнулся назад, затем бросился вперёд, сжав кулаки и расставив ноги, а те невероятные крылья били, били и били всё сильнее.
Алекс прищурила глаза от бури пыли, грязи и перьев. Якоб вцепился в щит, стараясь удержаться на месте в этом урагане, а Савва разбежался, подпрыгнул, и крылья за один могучий взмах подняли его над нефом.
С гулким визгом он рухнул вниз, а копьё с грохотом ударилось о щит Якоба, врезав ободом по челюсти старого рыцаря и отбросив его на замшелые плиты.
Савва выпрямился и со щелчком перьев снова широко расправил крылья.
— Я покажу тебе обрезки с птичьей фермы, древний ёбаный пережиток.
— Что делать? — прошипела Алекс, выглядывая за камень. Двое охотников крались вдоль стен церкви, перебегая в тенях от колонны к колонне. Другие заряжали арбалеты, доставали стрелы, в общем, готовились обрушить смертельный град. А ещё две колдуньи, скрестив руки, нетерпеливо наблюдали за поединком, готовые с радостью сбросить их с утёса или разнести всё здание на мелкие кусочки.
— Если вмешаемся, то они нас убьют, — проворчала Батиста, которая легла на спину, сунула ногу в стремя арбалета и обеими руками пыталась натянуть тетиву.
— А если не вмешаемся? — спросила Алекс, глядя, как Якоб медленно поднимается. — Они нас отпустят? Нельзя ведь просто ёжиться за алтарём!
— Если хочешь поёжиться где-то ещё, то благословляю тебя! — рявкнул Бальтазар. — Мне не помешало бы побольше места, где можно съёжиться! — он ткнул Батисту, которая по-прежнему возилась с арбалетом. — Ты хоть стрелять-то из таких умеешь?
— Одно лето работала егерем, — проворчала она. — Даже заняла второе место на соревнованиях арбалетчиков.
— Так почему у тебя нет своего арбалета? — спросил брат Диас, в то время как Якоб и Савва начали кружить друг вокруг друга.
— Потому что, если ты вдруг не заметил, — Батиста выгнулась назад, натягивая тетиву, и на её шее вспучились вены, — их хрен зарядишь.
Так называемый Троянский Ангел бросился вперёд, махая крыльями так, что ноги едва касались земли, и принялся долбить по щиту Якоба молниеносными ударами копья. Старый рыцарь заворчал, когда наконечник, скользнув по ободу, порезал его плечо. Споткнулся, когда копьё царапнуло бедро, и опустился на колено перед алтарём, а Савва, ухмыляясь, отскочил назад.
— Очень хорошо, ваша светлость! — вскричал слуга, зажав остальные копья под мышкой, чтобы вежливо поаплодировать.
— Само собой! — рявкнул Савва и с ухмылкой повернулся к Якобу, ловко крутя пальцами копьё. — А ты не сдаёшься. Это достойно уважения. — Он ударил древком копья по плитам, и эхо удара разнеслось от высоких стен. — Но, думаю, ты и сам видишь, что твоё время вышло.
— За долгие годы многие мне это говорили, — сказал Якоб. — И всё же, я здесь. — Он сделал выпад, но Савва парировал удар, и клинок заскрежетал по золочёному древку копья.
— Не стану отрицать, ты существуешь. Как муравьи или сифилис. — Савва отбросил Якоба назад. — И у них примерно столько же шансов спасти твою принцессу.
Алекс решила, что сифилис отлично справился бы с Саввой, но не так быстро, чтобы она осталась в живых. Мелькнуло его крыло, треснув Якоба по плечу и сбило вбок, а второе ударило по голове, и рыцарь снова растянулся на полу. Савва потёр блестящую царапину, оставленную мечом Якоба на позолоте его копья.
— Абсолютный вандализм. — Он наклонился вперёд, опять захлопав крыльями, и поднял такую бурю, что Алекс снова отпрянула. Савва улыбался, как ребёнок с пойманной мухой, глядя, как Якоб изо всех своих сил сопротивлялся ветру, а его сапоги скребут по изломанным плитам, скользя к краю пропасти…
Вдруг Савва прекратил, и Якоб, потеряв равновесие, пошатнулся в его сторону, как раз когда Троянский Ангел бросился вперёд.
— Получи! — Савва древком отбил в сторону щит Якоба, выбив одну доску из погнутого обода, а потом всадил наконечник прямо в грудь старого рыцаря.
— О-о-о-ох… — выдохнул Якоб с торчащим из спины красным наконечником, и покачнулся, выпучив глаза. — Это… немного больно. — Он кашлянул кровью и упал на колени, а побитый щит и зазубренный меч повисли в обессиленных руках.
Савва ухмыльнулся, выдернув залитое кровью копьё, и повернулся к алтарю.
— Выходи, кузина… — пропел он.
У Алекс, державшей нож за спиной, ладонь вспотела на рукояти. Она начала вставать, готовясь разразиться слезами. Выгляди слабой. Пускай он расслабится, подпусти его ближе. А потом живот, пах, глотка, со всей возможной яростью…
— Я сказал, было больно… — донёсся голос из-за спины Саввы. Якоб стоял на одном колене. Его рубашка покраснела вокруг дыры, оставленной копьём. Он сплюнул кровь, а потом, опираясь на меч, медленно поднялся. — Я не сказал, что мы закончили.
— Раньше никто из таких, как ты, не попадался в мои сети. — Людолов, или Эльфолов, как он теперь назывался, дохнул на Солнышко, ничуть не улучшив её мнение о нём. — Думаю, за тебя дадут большую цену…
— У меня тебе предложение, — раздался голос.
Людолов резко развернулся, подняв копьё — быстро, как скорпион со своим жалом.
Барон Рикард стоял, прислонившись к стене, откинув голову и закрыв глаза. Полоска солнечного света падала на его улыбку. Он выглядел лет на десять моложе, чем когда Солнышко видела его в прошлый раз. Лёгкая седина в аккуратно постриженной бороде. Изысканный намёк на морщинки в уголках глаз. Мужчина в самом расцвете сил. Он повернул к ним голову и отстранённо, чуть меланхолично посмотрел, словно никакой особой срочности в происходящем не было.
— Я отдам тебе за неё твою жизнь, — сказал он.
— Мою жизнь? — Людолов начал кружить, высоко подняв копьё, а рука за спиной скользнула к поясу. Наверное, Солнышку надо было попытаться освободиться из сети, но она устала, и всё у неё болело, и она в последнее время так много сделала, так что пускай вампир хоть раз пошевелит задницей.
Барон оттолкнулся от стены, его красивое лицо из той полоски света скользнуло в тень, и только тёмные глаза блеснули, когда он вальяжно шагнул вперёд.
— Сдаётся мне, для тебя это чертовски выгодная сделка, но, честно говоря, у меня никогда не хватало терпения…
Людолов одним движением выхватил из-за спины другую сеть и бросил её. Она развернулась в воздухе, а латунные грузики на краю слились во вращающийся круг.
— … торговаться. — Барон Рикард просто стоял, пока сеть его накрывала. Солнышко увидела через верёвки на его лице, как он вздохнул. — Так… это значит нет?
Людолов торжествующе хихикнул, сделав выпад. Зазубренные лезвия его копья вонзились в грудь барона — или вонзились бы, если бы тот вмиг не стал облачком чёрного пара. Сеть вдруг упала, вяло повиснув на зубце копья.
— Какого…
Дым хлестал и закручивался, словно раздуваемый невероятными сквозняками, образуя щупальца, которые тянулись к Людолову и обвивались вокруг него. Тот яростно отбивался, но как можно сражаться копьём против тумана? Тот обвился вокруг охотника, обнял сзади, и внезапно снова стал бароном.
— И кто теперь Людолов? — его улыбка стала ослепительно белой и очень широкой, а глаза — очень чёрными и очень пустыми. Охотник сопротивлялся, но, хоть и был значительно крупнее, руки барона практически не шевелились. — Я бросал вызов Богу и его ангелам, — прошипел он. — Я купался в крови и в золоте. Короли… унижались… у моих ног. Ты и правда думал… что можешь тыкать в меня вилкой?
Он раздулся и поднялся, его чёрные волосы растрепались, будто от ветра, шея изогнулась, как тело змеи, пронизанное древами пульсирующих вен. Его рот разверзался всё шире и шире, сверкая невероятным множеством зубов, и Солнышко отвернулась, плотно зажмурив глаза.
Она услышала крик, который перетёк во всхлип, восторженный вздох в сопровождении ужасного сосания и причмокивания.
Когда она осмелилась открыть глаза, Людолов безжизненно лежал на земле с запавшими глазами и впалыми щеками, а на его шее зияли сухие и красные отметины от зубов.
— О-о-о-о-ох, — веки барона трепетали, пока он вытирал кровь со щёк, — пьянящий глоток… — он облизывал пальцы, словно ребёнок после какой-то сладости. Его глаза распахнулись, тёмные, как зияющая могила, пустые, как у охотящейся кошки, а его посиневшие губы дрогнули, и на миг Солнышку показалось, что она смотрит в адскую бездну.
А потом он улыбнулся.
Такой лучезарной улыбкой, что даже она, равнодушная к людям, мужчинам, вампирам и уж точно к тем, чьи лица заляпаны кровью, почувствовала лёгкий укол влечения и задумалась, каково оказаться в объятиях этих белых рук, ощутить эти белые зубы в своей плоти. А ещё подумала, что самые ужасные чудовища среди них, и всегда были среди них.
— От людоловов сложно ожидать хороших манер. И уж тем более от эльфоловов. — Солнышко никогда не видела барона таким юным, и даже сквозь облегчение это слегка тревожило. Он изящно поклонился, прядь иссиня-чёрных волос упала на его лицо, и Солнышку стало грустно оттого, что такая красота скрылась даже на миг. — Но за свою бестактность я могу лишь принести извинения.
— Принято. — Солнышко подняла руки, запутавшиеся в сети. — А теперь поможешь мне выпутаться из этой чёртовой сети?
Савва всего секунду смотрел на Якоба — пронзённого, но по-прежнему живого. А потом — и его вполне можно понять — решил, что с него уже хватит.
— Убить их всех! — закричал он, нервно захлопав крыльями и пятясь назад.
Алекс услышала тетиву и пригнулась, а стрела отскочила от угла алтаря и пролетела мимо её уха. Охотники приближались. Один добрался до колонны всего в десяти шагах от них.
— Ох, блядь, — простонал Якоб, когда арбалетный болт вонзился ему в бедро. Рыцарь пошатнулся и рухнул. Брат Диас схватил его за запястье, Алекс подхватила за спину, и, разом застонав, они перекатили его за алтарь, на край которого обрушился град щебня, а обломки каменной кладки посыпались в обрыв.
— Проклятая аэромантка! — Бальтазар съёжился, прикрывая руками голову. — Она снесёт нас с утёса!
— Я… — прорычала Батиста, натянув, наконец, тетиву арбалета на защёлку. — Так… — она вставила болт на место, и одним плавным движением перекатилась на колени и приставила приклад к плечу. — Не думаю.
Она нажала спусковой рычаг, раздался громкий хлёсткий звук. Алекс выглянула из-за камня и увидела, как колдунья со стеклянной цепью отступила на шаг. Немного покачалась. Удивлённо моргнула. Болт торчал прямо промеж её глаз. И рухнула на землю.
— Нет! — завизжала её сестра, яростно скривив губы. Её кулаки яростно сжались. Яростно прищурив глаза, она посмотрела на алтарь.
— О Боже, — пробормотала Алекс, глядя, как вокруг мантии колдуньи закружились маленькие камешки.
Земля задрожала. Несколько плит вздыбилось. С высоких стен посыпались обломки. Алекс опустилась между остальными, прижавшись к ним плечом к плечу, и увидела, как на краю обрыва пошатнулась и свалилась пара неровных каменных плит.
— Ты подстрелила не ту колдунью! — завопил Бальтазар. — Эта проклятая геомантка разнесёт всё здесь вдребезги!
— Это была твоя идея, блядь! — прорычала Батиста, отбрасывая пустой арбалет. — Вот бы и у нас был свой колдун!
— Маг! — практически проорал он в ответ. — Но мне для работы нужны трупы!
Савва махал крыльями, пытаясь удержать равновесие, и орал на колдунью. Но та стояла над телом сестры, не обращая на него ни малейшего внимания. Земля слишком сильно тряслась для стрельбы, охотники метались в поисках укрытия, один из них прикрыл голову щитом, когда вниз посыпались новые камни. Из плюсов — стрелы перестали лететь. Из минусов — казалось, половина церкви вот-вот рухнет с горы, и как раз в ней они и были.
— Скоро мы все станем трупами, — всхлипнула Алекс.
— Трупы… — глаза брата Диаса расширились. Он изогнулся и прокричал за алтарь: — И это всё, на что ты способна? Да когда я пержу, земля трясётся сильнее!
Колдунья стиснула зубы, по её бритой голове стекал пот. Она подняла дрожащие руки, земля послушно задрожала и каменные плиты треснули, взметнув маленькие клубы пыли.
— Ты пытаешься сильнее её разозлить? — пискнула Алекс.
— Четыре чумы за десять лет… — выдохнул монах. — Слишком много мёртвых для кладбищ.
— Не время для урока истории, — прорычал Бальтазар, пригибаясь, поскольку со сводов наверху посыпалась штукатурка.
— Их сотнями сваливали в ямы. В каждом дюйме освящённой земли…
Глаза Якоба прищурились. Глаза Бальтазара расширились. Алекс уставилась в пол. Пыль слетала с каменных плит, изношенных временем, непогодой и ногами монахов, но на некоторых всё ещё можно было разглядеть стёртые эпитафии.
— Умершие от чумы? — пробормотал Бальтазар. — Погребённые десятилетия назад?
Алекс схватила его за рубаху.
— Ты что, не сможешь?
— Они слишком старые. — Маг зажмурился. — Они слишком глубоко!
— Слишком глубоко? — Алекс притянула его и яростно встряхнула. — Да что вообразила о себе эта сука? — она стиснула зубы. — Что она одолеет Бальтазара Шам Ивам Дракси? — её ноздри раздувались. — Лучшего некроманта Европы? — его глаза распахнулись. — Над невъебенной гробницей?
Он отбросил её руки.
— Я… так… не думаю.
Бальтазар вскочил на алтарный камень. Выпятив грудь, расправив плечи, широко расставив ноги, он взглянул на эту возомнившую о себе землемеску, отделённую от него тридцатью шагами трясущихся плит.
Он бросил грубый вызов. Бросил вызов всем. Без уловок и хитростей устремил свой разум вниз, сквозь камень, почву и корни, к фундаменту монастыря, вибрирующему теперь от магии, и там нашёл мёртвых.
Под его ногами раздался скрежет, алтарный камень с оглушительным треском раскололся надвое, и одна половина рухнула в обрыв. Он запнулся, концентрация ослабла…
Кто-то обхватил его за ногу. Принцесса Алексия, мрачно выпятившая подбородок. Батиста схватила его за пояс с другой стороны, на мгновение встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула.
Бальтазар повернулся к выжившей колдунье. Этот подвиг некромантии десятилетиями будут с благоговением обсуждать в магических кругах! И эта выскочка-геомантка даже не догадывается, что только помогает ему. Он оскалил стиснутые зубы и выплеснул всю свою силу.
Мертвецы сопротивлялись. Погребённые слишком глубоко и слишком давно. Но Бальтазару нельзя отказывать. Он требовал. Он приказывал. У него получится и без книг или магических кругов, без жезла, рун или священного масла, и даже без слов. Он не станет нежно ласкать их, а силой воли вырвет из цепкой земли.
— Повинуйтесь! — прошипел он.
Один свод наверху раскололся, и на дрожащую землю посыпались обломки. Савва отшатнулся назад, прикрыв голову крыльями, словно щитом. Крик одного охотника резко оборвал упавший на него валун размером с корову.
Ничто мёртвое не ускользнёт от Бальтазара. Как бы глубоко оно ни лежало. Насколько бы древним оно ни было. Он соединит даже сгнившие останки. Даже если от них остался только тлен, он всё равно слепит из них орудие для своей цели.
— Повинуйтесь! — прорычал он.
Ученица Евдокии удвоила усилия, вытянулась вперёд, её лицо перекосило от рыка — и земля затряслась ещё сильнее, стены церкви разваливались, и с них сыпались камни.
Бальтазару даже не нужны были целые тела. Теперь он это понимал. Помимо прочего ему не хватало амбиций. Он позволял преуменьшать себя. Поддавался сомнениям. Но теперь с этим покончено.
По всему полу расползались трещины, сорняки подлетали в воздух, камни раздвигались и проваливались вниз.
— Повинуйтесь! — вскричал он.
С грохотом, как при конце света, пол истерзанного нефа обвалился, и, словно из пролома в потолке ада, оттуда хлынули мертвецы.
— Святая Спасительница, — прошептал брат Диас, не зная, что закрыть руками — глаза, уши или нос.
Боже, что за нечестивое зрелище! Челюсти отпадали от черепов, из глазниц вываливались черви, на разлагающихся телах всё ещё висели клочки одежды, на почерневших костях — клочки плоти. Погребённые вместе, сгнившие вместе так, что не поймёшь, какая конечность кому принадлежала. Бесформенная масса зубов, ногтей, волос, разъеденных серёжек, ржавых пряжек, со множеством пальцев, со множеством утроб, и всё это разваливалось, поднималось и снова рассыпалось.
Небеса, что за нечестивый смрад! Однажды брат Диас присутствовал на расследовании по причислению к лику святых, где эксгумировали некоего брата Хорхе, тело которого должно было оставаться нетленным. Но не осталось, и нескольким монахам стало плохо в гробнице. Тот смрад показался теперь лишь крошечной частью этого зловония: захоронение здесь было гораздо старше, гораздо больше, поспешно запечатано и жестоко вскрыто. Воздух стал непригодным для дыхания, невыносимым, неописуемым.
Спасительница, что за нечестивый звук! Грохотала ли проклятая масса, как бурное море о скалистый берег? Стонала ли от бесконечной боли? Выла ли от бессмысленной ярости? Голосила ли сотнями безъязыких, безгубых ртов, желая вырваться из оков этого мира и вернуться в ад? Или же брат Диас слышал лишь грохот рушащегося храма, отчаянные вопли и визги охотников, пытавшихся спастись от этого ужаса?
— О Боже, — услышал он голос Алекс.
Земля под колдуньей провалилась, и она рухнула вниз вместе со своей мёртвой сестрой. Взвизгнул слуга, соскальзывая за ними следом, а земля всё содрогалась, словно от отвращения к этому зрелищу. Обломки каменных плит падали в обрыв с неровного края задней части церкви. Полоска пола между алтарём и утёсом, на которой сидели брат Диас и его спутники, стремительно сужалась.
Под тремя охотниками обвалились камни, и они упали в зловонный вихрь. Другие отползали прочь, но к ним слепо тянулись руки, словно от жуткой зависти, словно от жуткой нужды. Кричащих людей обнимали, окутывали, и тащили к краю пропасти. Охотники бесполезно скребли землю ногтями, бессмысленно рубили оружием то, что уже десятки лет было мертво.
Сверху раздался оглушительный треск — верхушка колокольни оторвалась, рухнула вниз и врезалась в стену нефа, разметав каменные обломки по содрогающейся земле, а венчавшее её кованое священное колесо с грохотом покатилось прочь.
Одна колонна обрушилась, и арка над ней вместе с целым участком стены сползла в яму. Уже расколотый алтарный камень со скрежетом сдвинулся ещё. Алекс пошатнулась, но брат Диас обхватил её и удержал, как она держала Бальтазара.
Савва издал отчаянный вопль, хлопая огромными крыльями и поднимая в развалинах ураганный ветер. Он на пару шагов поднялся от земли, когда та под ним обвалилась, но от слепого голода мертвецов спасения не было.
Их цепкие руки схватили его за лодыжку, вцепились в колени, рвали одежду — извивающаяся гора мертвецов, которые разваливались на части, карабкаясь друг на друга. Один распался в суставах, и его рука осталась болтаться на поясе Саввы.
Он яростно отбивался, но они схватили одно его крыло и принялись горстями вырывать перья — и Савва закричал, дико отбиваясь другим. Легион давно умерших кромсал его, кусал, и самопровозглашённого Троянского Ангела, окровавленного и визжащего, утащили вниз, в гнилые объятья проклятых.
Отчаянный вопль сменился безнадёжным завыванием, потом приглушённым стоном, и, наконец, совсем стих, когда эта гнилостная масса сомкнулась над ним.
Бальтазар на расколотом алтаре со вздохом опустился на колени.
Трупы и части трупов, ещё выползавшие из ямы, повалились назад, рассыпались и затихли.
Из-за одной уцелевшей колонны выглянул охотник, всхлипнул, отбросив арбалет, и с плачем убежал.
С края огромной ямы, которая когда-то была нефом монастыря, упало несколько камней, снизу донёсся грохот, а потом всё затихло.
Алекс всё ещё цеплялась за ногу Бальтазара. По её потрясённому лицу беззвучно текли слёзы. Батиста стояла по другую сторону от некроманта, пуча дикие глаза за копной спутанных локонов, и пыталась что-то сказать, но после каждого быстрого вдоха выходило лишь бессмысленное «ох».
Якоб заворчал, с грохотом уронив меч, а затем медленно упал навзничь и широко раскинул руки, глядя на плывущие по небу облака.
Брат Диас понял, что всё ещё отчаянно крепко держится одной рукой за расколотый алтарный камень, его рот перекосило будто в безмолвном крике. С огромным усилием он заставил пальцы расслабиться и смахнул слёзы.
— Блядь, — выдохнул он.