Брат Диас в благоговении медленно повернулся, запрокинув голову и разинув рот.

— Как здесь красиво…

Часовня святой Целесообразности была примерно вчетверо больше в высоту, чем в ширину, и ангельские лучи от купола высоко наверху освещали этот гулкий колодец из разноцветного мрамора. В резных нишах стояли скульптуры Двенадцати Добродетелей в человеческих обликах, стены были завешаны изображениями семидесяти семи старших святых и головокружительным ассортиментом младших. Порфировая кафедра в центре не посрамила бы и собор, а на анало́е лежала открытая копия писания, усыпанная драгоценными камнями.

На его аналое, понял брат Диас, и благоговение начало таять в согревающем сиянии удовлетворения. Его кафедра в его часовне. Признаться, он никогда не был блестящим проповедником. Но в таком месте? Он справится.

— Здесь и правда красиво. — Батиста беспардонно обняла его за плечи и указала на изображение. — Этот святой Стефан — работа Хавараццы.

— Неужели?

— На самом деле я его знала.

— Святого Стефана?

— Хавараццу. — Батиста скромно откинула с лица выбившийся локон, и он тут же упал обратно. — А однажды он нарисовал меня.

— Да ну?

— В то время я между делом служила фрейлиной королевы Сицилии.

— Вы… что?

— Он рисовал её днём. Я позировала ему по вечерам. — Она наклонилась поближе и прошептала: — Он хотел рисовать голышом.

— Эээ…

— Но я требовала, чтобы он не раздевался! — Батиста расхохоталась, затем её смех перешёл в хихиканье, которое затихло в неловкой тишине. Она промокнула глаза. — Он умер от сифилиса.

— Хаварацца?

— И королева Сицилии вскоре после этого. Думай об этом, что хочешь. Наверное, та картина теперь у герцога Миланского.

— Королевы Сицилии?

— Нет, которая со мной. Он был прекрасным человеком.

— Герцог Миланский?

— Фу, нет. Он-то полное дерьмо. Я имела в виду Хавараццу. — Она рассматривала картину святого Стефана, который блаженно улыбался, пока зубастые эльфы давили его яйца раскалёнными щипцами. — Одна из тех поистине чистых душ, которые ещё время от времени встречаются.

— Мне… так жаль. В смысле, о его смерти, а не о чистой душе… — брат Диас воспользовался возможностью выскользнуть из-под руки Батисты. Он много лет не был в таком тесном контакте с женщиной, и в прошлый раз результат был далеко не удачным.

Брат Диас нежно положил руку на одну из нескольких десятков гигантских свечей — по меньшей мере, вдвое выше него и толстых, как ствол дерева, — гадая, сколько они, наверное, стоят. На этот счёт у него имелось обоснованное представление, поскольку как-то раз он одержал невоспетую победу, заключив от имени своего монастыря новый контракт с торговцем свечами.

— Это действительно красивая часовня…

Гордость не входила в число Двенадцати Добродетелей, но после стольких лет унижений он не мог не представить себе лица своих так называемых братьев по трапезной, когда они услышат эту новость. Викарий? Роскошной и эксклюзивной часовни? В Небесном дворце? Он представил себе чудовищный масштаб бахвальства своей матери, для которой теперь отойдут на второй план все мелкие достижения его настоящих братьев, и как блюда теперь сначала будут передаваться ему, а братья будут ссориться за объедки…

Резкий голос Якоба из Торна на корню прервал его грёзы наяву.

— Мы не будем проводить здесь много времени.

— Не будем?

Рыцарь сунул руку под аналой и поморщился, словно что-то искал. Раздался стук, скрежет шестерёнок, и кафедра скользнула в сторону, открыв потайную лестницу, уходившую вниз.

— Ваша паства внизу.

Брат Диас сглотнул, вглядываясь в чернильную тьму под часовней, и волосы на его шее встали дыбом от воспоминания, как кардинал Жижка обмолвилась о воющей ночи за пределами всего сущего.

— Почему внизу?

— Отчасти для их защиты.

— В основном для защиты всех остальных, — сказала Батиста, взяв в руки канделябр с тремя мерцающими свечами.

Спускаясь следом за ней, брат Диас обратил внимание на все кинжалы на ней. Трудно было не заметить огромный ножище, привязанный к правому бедру, и лишь немногим меньший, пристёгнутый к левому, но теперь он увидел изогнутый нож сзади на её поясе, предательский блеск навершия, торчавшего из голенища высокого сапога, и, пресвятая Беатриса, два в другом сапоге.

— У вас очень много ножей, — пробормотал он.

— Плохо, когда они заканчиваются. — Свечи придали её глазам игривый блеск, совершенно не соответствующий предмету разговора. — Как без них пырнуть кого-нибудь?

— И часто вы… пыряете людей?

— Стараюсь как можно реже. Никогда не высовывайся, вот мой девиз. — Она вздохнула. — Но, хочешь не хочешь, а в хорошо прожитой жизни сожаления неизбежны.

— Неизбежны, — бессмысленно пробормотал брат Диас. За его спиной Якоб из Торна при каждом шаркающем шаге еле слышно стонал от боли.

По мере спуска стены менялись. Обработанная каменная кладка сменилась небрежно сложенным кирпичом фундамента, который уступил место тому удивительно бесшовному серому камню, как в кабинете Жижки — в свете свечи его горбы и волны отбрасывали странные тени. Брат Диас протянул руку, слегка коснулся камня кончиками пальцев. Очень гладкий, очень твёрдый, и очень холодный.

— Остатки древнего города, — сказал Якоб из Торна.

— Над землёй осталось не так уж много, — бросила через плечо Батиста, — но внизу многие мили туннелей. Никто не знает, насколько они глубоки. Всё построено ведьмами-инженерами Карфагена.

Брат Диас отдёрнул кончики пальцев, нервно коснулся ими бугорка на рясе от флакона святой Беатрисы. Он не мог отделаться от иррационального ощущения, что спускается в утробу чудовища.

— Иронично, правда. — Батиста усмехнулась. — Задолго до того, как этот город стал Святым, он был… ну… — свет от её канделябра упал на тяжёлую дверь, обитую железом, очевидно, опалённую пламенем и глубоко изрезанную несколькими переплетёнными кругами рун. — Нечестивым городом? — и Батиста ухмыльнулась через плечо, постучав по двери костяшками пальцев.

Брат Диас готовился к неведомым ужасам, когда загрохотали замки и распахнулась дверь, но за ней обнаружилась лишь кладовая с камином и котелком, несколько ящиков и бочек, полки с посудой и столовыми приборами, а также огромный лысый мужчина с лампой китового жира.

Батиста нахмурилась, глядя на другую дверь, ещё более тяжёлую и испещрённую рунами, чем предыдущая.

— Всё тихо?

— Чародей жаловался на еду, — с сильным акцентом сказал здоровяк, садясь за стол и беря в руки очень маленькую книгу. — Но в остальном — да. Это наш новый священник?

— Брат Диас, — проворчал Якоб.

— А, кастилец?

— Леонец… — хотя настаивать на этом различии в данных обстоятельствах казалось абсурдным.

— Приятно познакомиться. Я Хобб. Присматриваю за дьяволами.

Брат Диас сглотнул.

— За кем?

— Разве кардинал Жижка не прочитала тебе лекцию?

— Она прочитала ему лекцию, — сказал Якоб из Торна.

— Они не настоящие дьяволы. — Батиста подошла к длинной стойке, на которой висело не менее дюжины связок тяжёлых ключей. — Технически.

— У вас очень много ключей, — пробормотал брат Диас.

— Видишь ли, брат, — ответила Батиста, снимая одно кольцо и начиная его перебирать, — нам нужно очень много замко́в.

Хобб рассмеялся.

— Всё будет нормально. Просто… держись подальше от решёток.

— От чего? — пробормотал брат Диас, наблюдая, как Батиста открывает один замо́к за другим.

— Держись подальше от решёток, будь начеку, не верь ничему из того, что они говорят, и я уверен, что ты справишься лучше, чем твоя предшественница.

— Что?

— Вот это настрой, — сказал Хобб, положив ногу на стол и переключился на свою книгу. — И не высовывайся, да, Батиста?

— Никогда. — Батиста, наконец, отодвинула два здоровенных засова и плечом открыла вторую дверь, откуда слабо повеяло прохладным воздухом.

— Он присматривает за дьяволами, — всхлипнул брат Диас.

— Так он из Англии. — Якоб из Торна провёл его через порог. — Они там все дьяволы.

В темноту тянулся коридор, стены и потолок которого представляли собой один полукруглый свод из того расплавленного камня. Единственный свет, падавший на череду арок в левой стене, исходил от трёх зловеще мерцающих свечей в ржавых канделябрах. Это почти могло бы сойти за винный погреб, если бы не перекрывающие арки решётки, чугунные прутья которых были толщиной с запястье брата Диаса, и надёжно запирались ещё более тяжёлыми замками.

Он сглотнул.

— Это… тюремные камеры? — древние, судя по всему. — Каких же заключённых содержали тут ведьмы-инженеры Карфагена?

— Праведников? — Батиста пожала плечами. — Или настоящих нечестивцев?

— Тех, кого они ненавидели, — сказал Якоб. — Тех, кого они боялись.

— И тех, кого они не смогли понять. — Из ближайшей камеры донёсся скрежет цепей. — И в этом отношении мало что изменилось. — Из тени высунулся человек. — Только тюремщики новые… — он выглядел внушительно, как патриций из северного Афри́ка, а его чёрные волосы и бороду тронула седина. — Но мелкие несправедливости, лицемерие и угнетение вечны. — Его образ возмущённого достоинства подрывали два факта, которые невозможно было игнорировать: его лодыжки сковывала тяжёлая чугунная цепь, и он был полностью голым.

Батиста небрежно прислонилась к арке.

— Позвольте представить вам новейшее пополнение в нашей маленькой семье. Его зовут Бальтазар… — она покосилась на потолок, позвякивая кольцом с ключами на кончике пальца. — Я забыла остальное.

— Бальтазар Шам И́вам Дракси. — Мужчина величественно раздул ноздри. — И это имя эхом отзовётся в истории!

— Длинновато для эха, нет? — сказала Батиста, подмигивая брату Диасу. — Ох уж эти колдуны со своими именами…

— Я маг, дура.

— О, я тупица, а ты гений. — Батиста улыбнулась ещё шире, сверкнув золотыми зубами. — Вот почему ты голый в клетке, а у меня ключ.

— Смейся, пока можешь! — маг прижался лицом к прутьям, отчего брат Диас осторожно шагнул назад. — Но никакая цепь не в силах удержать меня! Никакие чары не смогут меня связать! Я освобожусь, и когда это случится, моя месть станет легендарной!

Он потрясал кулаком, доводя себя до всё больших высот ярости, и всякий раз его член качался. Брат Диас не желал его видеть, но по неизвестной причине никак не мог отвести взгляда, и оттого ему пришлось прикрыть глаза рукой.

— Ему обязательно быть голым?

— Он соскребал грязь по углам своей камеры и писа́л ею на рубашке, — сказала Батиста.

— Разве писа́ть — плохо?

— Всё могло закончиться очень плохо, — сказал Якоб.

— Это известный практик Чёрного Искусства, — сказала Батиста. — Девять лет его преследовали охотники на ведьм, и вот Небесный суд признал его чертовски виновным.

— Разве людей за это… некоторым образом… — брат Диас прочистил горло, — не сжигают?

— В редких случаях им предоставляется возможность получить искупление, посвятив всю жизнь служению Её Святейшеству.

— Искупление? — прорычал Бальтазар Шам И́вам Дракси. — Ха! Различие между Чёрным и Белым Искусством — это патентованное враньё, порождённое преднамеренным невежеством. Они черпаются из одного источника. И даже появляются в одном ведре! А потом вы, болваны, наливаете две чашки и объявляете то, что соответствует вашим мелким предрассудкам, Белым, а то, что бросает вызов вашему жалкому пониманию, Чёрным, когда на самом деле они едины и одинаковы…

— Было ещё дело танцующих трупов, — проскрежетал Якоб из Торна.

— И сделка с демонами, — добавила Батиста.

Бальтазар всплеснул руками.

— Стоит поторговаться с одним демоном, и все только об этом и говорят!

— Мне нужно присесть, — пробормотал брат Диас, но стула не оказалось.

В следующей камере всё выглядело аккуратно — и узкая, хорошо застеленная кровать, и два выцветших коврика, и полка, заваленная книгами, включая прекрасный экземпляр писания. Но, похоже, в ней никого не было.

— Солнышко? — Батиста постучала по прутьям мужским перстнем-печаткой. — Можешь выходить.

Она не выскочила из тени и не материализовалась в реальность. Должно быть, стояла там, прямо на виду. Но, по непонятной причине, которую брат Диас не мог объяснить, он заметил её только тогда, когда она протяжно выдохнула и повернулась к нему.

В противном случае такое лицо никто бы не пропустил. Оно было определённо женским, и его покрывали весьма обыкновенные веснушки, но как будто бы отражалось в карнавальном зеркале: невозможно узкое в подбородке и невозможно широкое в резко очерченных щеках. Слишком маленький нос и слишком, слишком большие немигающие глаза.

— Обереги нас Спасительница, — выдохнул брат Диас, осеняя грудь круговым знамением. Как будто мага было мало. — Это же эльф.

Она шагнула вперёд, и длинные пальцы по-паучьи сжались на прутьях.

— Новый священник? — если кто-то считал бы, что враг Божий должен говорить с дьявольским шипением, то спокойный, высокий, нормальный голосок эльфийки его бы разочаровал.

— Это брат Диас, — сказал Якоб из Торна.

Эльфийка, не мигая, изучала его, словно ящерица.

— Очень приятно, — сказала она, и исчезла.

— Почему… — прошептал брат Диас, горло которого настолько перехватило, что он едва мог слово выговорить, — под Небесным дворцом — эльф?

Батиста махнула рукой в сторону следующей решётки:

— По тем же причинам, по которым под Небесным дворцом — вампир.

В этой камере содержался самый древний мужчина из всех, кого когда-либо видел брат Диас. Его тело было скрючено, лицо представляло собой сморщенную маску, кожа на шее обвисла, а на морщинистой макушке торчало несколько редких пучков. Но его голос звучал культурно и утончённо.

— Чтобы выполнять задачи, — сказал он, — о которых те, наверху, и помыслить не могут. Я барон Рикард, и могу лишь принести извинения за свою жалкую немощь. — Он глянул на палку, на которую опирался скрюченной, дрожащей рукой. — Я бы поклонился, но спина задеревенела. Боюсь, будет не разогнуться.

— Прошу вас, не беспокойтесь! — брат Диас никогда не встречал баронов и понятия не имел, какое место они занимают в лабиринте европейской аристократии, но чувствовал потребность вести себя самым учтивым образом. — Это честь для меня …

Как только он шагнул к решётке, Якоб из Торна протянул руку, чтобы его остановить.

— Лучше держитесь подальше.

— Как вы уже, несомненно, поняли, Якоб бывает чрезвычайно утомительным. — Барон подковылял поближе, блеснув улыбкой. Его зубы для человека такого возраста были великолепны — настолько жемчужно-белые и изящно заострённые, что брату Диасу сильно захотелось рассмотреть их повнимательнее. — Передать не могу, как отчаянно я нуждаюсь в доброй беседе, не говоря уже о духовном наставлении. От вашей предшественницы в этих отношениях не было никакого толку…

Его перебил скрежет Якоба из Торна:

— Не подходите слишком близко к прутьям. — Брат Диас удивился, увидев, сам того не замечая, что сделал ещё один шаг к клетке.

— Якоб, право слово, мало кто лучше тебя понимает, сколько крови содержится в здоровом молодом человеке. Мы все знаем, что он может поделиться пинтой-другой, а, брат Диас? — его глаза игриво сверкнули, и Диас не мог не усмехнуться. Какой же энергичный и забавный пожилой джентльмен! Как бы гордилась мать, узнав, что у него есть такой статусный друг! Зачем держать его в клетке? Брат Диас чуть было не собрался вырвать ключи у Батисты и отпереть решётку…

Якоб предупреждающе рявкнул:

— Отойди от клетки!

Брат Диас, к своему изумлению, обнаружил, что подошёл прямо к решётке и собирался просунуть руку между прутьями, прямо рядом с иссохшим лицом барона. Он отдёрнул её, словно от пылающего огня.

Барон Рикард провёл языком по острому зубу и разочарованно причмокнул.

— Ну, нельзя винить мальчика за попытку.

— Вы меня только что заколдовали? — потребовал ответа брат Диас, прижав ту руку другой рукой к груди. — Это было колдовство?

— В этой компании и хорошие манеры могут показаться магией, — проворчал вампир. — Они друг от друга не так уж далеки, как некоторые предпочитают верить. Как добро и зло, в этом смысле.

Брат Диас возмущённо ахнул.

— Мы, наверное, согласимся, что пиршество на крови невинных — это зло!

— Преклоняюсь перед вашим суждением. Точнее, преклонился бы, если бы спина позволяла. — Барон отвернулся, тихонько вздохнув. — В конце концов, если бы о морали судили вампиры… то зачем миру были бы нужны священники?

В следующей камере были только грязная солома, ведро, несколько рядов довольно тревожных царапин и животный запах, который напомнил брату Диасу об однажды совершённом визите на скотобойню в Авилесе, о котором он сразу же пожалел.

— Последнего члена нашей паствы пришлось разместить в более безопасном месте из-за… — Батиста почесала горло, словно подбирая нужные слова, а поскольку обычно она говорила немало, это не сулило ничего хорошего.

— Неприемлемого поведения, — сказал Якоб.

— Это очень мягко сказано. Иногда у нас больше подопечных, иногда меньше. Задачи, возложенные на часовню святой Целесообразности, приводят к некоторой…

— Текучке, — сказал Якоб.

Брат Диас не находил слов. Честно говоря, здесь внизу ему было трудно дышать. Голова кружилась. Как будто земля могла внезапно уйти из-под ног. Он изо всех сил попытался снова ослабить воротник. Всё, чего он хотел — комфортной жизни в каком-нибудь солнечном месте. Чтобы легкомысленные воспринимали его всерьёз, неразумные находили мудрым, а ничтожества считали важным. Вместо этого, по причинам, которых брат Диас не мог понять, его призвали, чтобы вместе с покрытыми шрамами рыцарями и натурщицами по совместительству противостоять неопределённым опасностям, которые настолько ужасны, что угрожают самому́ творению. И при этом ещё важно не подходить слишком близко к клеткам, в которых содержится его паства.

— Я много лет провёл в монастыре, — почти проскулил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Вдали от всего, в основном в библиотеке. Вёл счета, полол траву в саду… — Господи, помоги, как же захотелось снова оказаться там. — У меня действительно… нет опыта во… — жест брата Диаса охватил темницу ведьм-инженеров для голого мага, исчезающей эльфийки, престарелого вампира, и ещё кого-то, чьё поведение было слишком плохим для такой компании. — Всём этом.

— У вашей предшественницы опыт был, — сказал Якоб из Торна.

— Как ни у кого другого, — добавила Батиста, грустно покручивая ключами на кончике пальца.

— Что с нею стало? — спросил брат Диас, отчаянно ища проблеск света в конце того, что начинало казаться очень тёмным туннелем. — Какое-то новое задание?

Батиста поморщилась.

— Мать Феррара была очень… твёрдой женщиной. Полной веры. Полной рвения.

— Хм, — проворчал Якоб.

— Но твёрдые вещи… под сверхвысоким давлением… склонны… разрушаться.

— Под сверхвысоким давлением? — эхом повторил брат Диас.

— Ты понял. — Батиста положила руку ему на плечо. Если это должно было успокоить брата Диаса, то намерение с треском провалилось. — Часовня святой Целесообразности — не то место, где уместна… догматичность.

— Хм, — проворчал Якоб.

— По моему опыту — а упоминала ли я, что опыт у меня… — Батиста непрошено обняла брата Диаса, и рукоять одного из её многочисленных ножей ткнула его в бок, — …солидный — если относиться ко всему, как к драке, то рано или поздно, и, скорее всего, рано…

— Проиграешь, — прорычал Якоб, мрачно глядя в тень.

Брат Диас прочистил горло. Раньше ему никогда не требовалось прочищать горло, но в последнее время приходилось делать это перед каждым предложением.

— Я бы не стал оспаривать широту вашего опыта…

— Тогда мы прекрасно поладим! — сказала Батиста.

— …но вы, похоже, не объяснили, что конкретно стало с моей предшественницей.

Якоб снова перевёл взгляд своих серых глаз на брата Диаса, словно только сейчас вспомнив, что он там.

— Она мертва. — И он захромал обратно тем же путём, которым они пришли.

— Мертва? — прошептал брат Диас.

— К хуям. — Батиста на прощание сжала его плечи. — Она мертва к хуям.