Алекс стояла у окна. Лицо овевал прохладный ветерок, а спину согревал тёплый огонь. Она потирала перевязанные костяшки пальцев и смотрела сверху вниз на Святой Город.

С такой высоты он выглядел иначе, совсем не так, как из трущоб, где тебя бьют. Казался даже красивым. На вершинах холмов — сады и дворцы со статуями ангелов на фронтонах. На склонах — роскошные улицы и высокие дома, и дюжины церковных шпилей и святилищ, увенчанных Кру́гом Веры. А в долинах всё это растворялось в хаотичном лабиринте трущоб, с крышами, блестевшими от только что прекратившегося дождя со снегом. Отсюда хорошо были видны руины, на которых (вокруг которых, из которых) построили город: высоченные плиты, бесформенные глыбы, полуразрушенные стены, покрытые ползучими растениями — остатки павшей империи торчали из города, словно кости гигантской туши. Возвышались, как пальцы, Бледные Сёстры — две полуразрушенные колонны, оставшиеся от громадного храма. На их верхушках какие-то хитрые священники построили две враждующие колокольни, которые теперь высились над городом и звенели друг на друга в каждый молитвенный час, словно детки-близнецы, что криками привлекают внимание мамочки.

Отсюда, сверху, ни за что не догадаешься, какая борьба и какие схватки разгораются в длинных тенях этих колонн, где шансов почувствовать свежий ветерок не больше, чем у эльфа почувствовать рай. Здесь не видно, что вокруг каждой ползают человеческие отбросы, словно муравьи в муравейнике. И сколько лжи, суеты и боли нужно, просто чтобы сделать шаг вперёд.

Холодный ветер доносил слабые обрывки гимнов и крики уличных торговцев — расстояние приглушало гул веры и ярости, как будто всё это больше не имело для Алекс никакого значения.

Монахини искупали её, отскребли и завернули в мантию с вышитыми серебром ликами святых, а мех воротника так нежно касался щеки, что хотелось заплакать. Она едва узнавала своё лицо в зеркале. Едва узнавала руки, из-под обкусанных ногтей которых выскоблили всю грязь. Алекс сомневалась, что когда-либо была такой чистой, и не понимала, нравится ли ей это. Ей постоянно было не по себе из-за ощущения собственных волос — из них выстригли тысячу спутанных колтунов и расчесали до блеска.

Они забыли гребень. Серебряный, с янтарём в ручке. Алекс всё гадала, сколько дала бы за него Гэл Мошна, и насколько дороже он стоил на самом деле. Рука сама ползла к нему, палец тук-тук-постукивал по подоконнику. По её меркам, это не считалось кражей — она просто подобрала бы выброшенное.

Если не хотите, чтобы ваш гребень украли, не оставляйте его с воровкой…

Тук-тук в дверь, и Алекс отдёрнула руку. Сердце внезапно забилось, ей отчаянно захотелось выскользнуть из окна и спуститься по водосточной трубе, а в голове неистовый голос закричал, что она стала целью какого-то мошенничества и скоро придётся за это поплатиться.

Зато другой голос — более холодный, более мягкий — шептал, что она могла бы выжать из этого гораздо больше, чем просто хороший гребень. Намного больше. И всего-то надо впарить ложь, а разве она не лгунья? Алекс сыграла так много ролей, что почти не понимала, кто она на самом деле. Словно луковица из одной кожуры, без сердцевины.

Поэтому она медленно втянула воздух, разжала кулаки и попыталась немного расслабиться, чтобы выглядеть так, будто заслуживает здесь находиться. Попыталась проворковать «войдите» как принцесса, но слишком громко крикнула «войди», а затем так пропищала «те», что казалось, будто голубь превратился в поросёнка. Так и стояла, морщась от собственной оплошности, когда дверь открылась.

Там стоял её нежданный спаситель, самозваный герцог Михаил. Он неловко улыбался, как будто не совсем доверял ей, и правильно, ведь она вероломная крыса, кого ни спроси.

— Ну, — сказал он, — Так-то лучше, а?

Алекс убрала за ухо прядь волос, чтобы выглядеть пообаятельней, но на самом деле смутно представляла, что такое «обаяние», не говоря уже о том, как оно должно выглядеть.

— Рыбу из волос вытащили, — сказала она.

— Хорошо тут к тебе относятся?

— Лучше, чем те три ублюдка на рынке. Надо было вам убить их и оставить деньги себе. — А ещё лучше, отдать их ей.

— Всевышний обычно против убийств, — сказал герцог Михаил, — если я правильно помню писание.

— Насколько я могу судить, он делает всевозможные исключения.

— Богу простительно: его-то вряд ли пырнут ножом на рыбном рынке.

— У вас был меч.

— Если я чему-то и научился за все годы с мечом в руке, так это тому, что люди с мечами умирают так же легко, как и все остальные, и обычно даже гораздо раньше. Кроме того, я не мог рисковать Евсевием. Новых герцогов можно просто назначить, но хороший слуга — редкое сокровище. Можно войти?

Вряд ли ей раньше задавали такой вопрос. У неё никогда не было собственного жилья. А ещё люди, с которыми она имела дело, редко церемонились. Поэтому она насладилась небольшой паузой, прежде чем надменно тряхнуть головой и сказать:

— Можно.

— Я полагаю, у тебя есть… вопросы. — Герцог Михаил вошёл в комнату.

— Парочка. — Она деловито посмотрела ему в глаза. — Во-первых, всё это связано с сексом?

Он рассмеялся.

— Нет. Господи, нет. Ни в коем случае.

— Ладно. Хорошо. — Она постаралась не показывать своего облегчения. Не было нужды обсуждать условия, которые она рассматривала, если это всё же связано с сексом.

— Я твой дядя, Алекс. Я долго искал тебя. — Он сделал шаг вперёд. — Теперь ты в безопасности.

— Безопасность, — пробормотала она, сдерживаясь, чтобы не сделать шаг назад. «Безопасность» смущала её ещё сильнее, чем «можно войти?». Богатый дядюшка выскочил из ниоткуда, и говорит ей, какая она особенная. Слова «слишком хорошо, чтобы быть правдой» едва ли могли такое описать. — А вы правда герцог?

— Да, но… пока без герцогства.

— Как неосторожно. Потерять герцогство.

— Его украли. — Он сделал ещё один шаг к ней. — Ты знаешь что-нибудь о политике империи Востока?

Алекс могла бы дать ему основательный обзор политики трущоб, но империя Востока всегда казалась ей очень далёкой.

— Возможно, в моём образовании есть несколько пробелов…

— Ты слышала об императрице Феодосии Блаженной?

— Само собой, — соврала Алекс.

— У неё было трое детей. Ирина, Евдокия и… я.

— Ваша мать была императрицей?

— Твоя бабушка была императрицей. Великой. Когда она умерла, короновать должны были мою старшую сестру Ирину, но моя младшая сестра Евдокия… — он отвернулся, голос его дрогнул, — …Евдокия убила её и захватила трон. Началась гражданская война. — Он смотрел в огонь, качая головой, словно её переполняли сожаления. — Война, голод и раскол между Церквями Востока и Запада, а великий город-крепость Троя прогнил изнутри. Слуги Ирины увезли её маленькую дочь в Святой Город, под защиту Папы. Но она потерялась по дороге. Была убита, как я полагал, давным-давно. — Он поднял глаза на Алекс. — Её звали Алексия.

— И вы думаете… это я?

— Я знаю. У тебя на шее родимое пятно, а цепочка, которую ты носишь… — и он указал на несколько звеньев, видневшихся из-под прекрасного мехового воротника.

Алекс прикрыла цепочку платьем.

— Она ничего не стоит.

— Ты ошибаешься. А там случайно нет половинки монеты?

Алекс очень медленно вытащила цепочку. На конце болтался яркий медный полудиск с блестящим зубчатым краем, за годы отполированный её кожей.

— Как вы узнали?

Он сунул руку за воротник и вытащил свою цепочку. Алекс уставилась на неё, увидев, что на конце болтается ещё одна половинка монеты. Герцог подошёл ближе, поднёс свою половинку к её монете, и Алекс, увидев, что неровные края идеально подходят друг другу, почувствовала, как все волосы на шее встали дыбом. Одна монета.

— Тебе дали её в тот день, когда ты покинула Трою. Так что нет никаких сомнений, кто ты. Но я понял это в тот момент, когда увидел тебя. — Он улыбнулся, и неловкость исчезла, и это было так тепло и открыто, что он почти заставил её поверить. — Даже с рыбой в волосах и кулаком на горле. Ты выглядишь в точности как твоя мать.

— Я… — Алекс сглотнула. — Я её не помню…

— Она была лучшей из нас. Всегда такой смелой. Такой уверенной. — И герцог взял её здоровую и перевязанную руки и сжал в своих. У него были большие, сильные ладони, ещё и тёплые, и как только Алекс сдержала позыв вырваться на свободу, в их прикосновении оказалось нечто странно успокаивающее.

— Послушайте, — проворчала она, — я ничего не знаю… о том, как быть принцессой…

— Всё, чего я хочу, — сказал он, — только чтобы ты… была собой.

Алекс очень сомневалась, что он сказал бы это, если бы знал её получше. Но Гэл Мошна всегда говорила: «Не перебивай жертву, когда она совершает ошибку», и сейчас герцог хмуро смотрел в пол, поэтому она позволила ему говорить дальше.

— Несколько недель назад я узнал, что моя сестра Евдокия умерла. Никто не опечалился. Одни говорят, что это яд. Другие — что эксперимент пошёл не так… результат колдовской гордыни…

— Колдовской? — недоверчиво пробормотала Алекс.

— Какова бы ни была причина, её трон пуст! — Михаил снова посмотрел ей в глаза. — Пора тебе вернуться.

Её брови поднялись ещё выше.

— На трон?

— На Змеиный престол Трои.

На первой встрече он объявил её принцессой. На второй уже выложил на стол карту императрицы. При таком раскладе она станет ангелом к чаю и богиней к вечеру.

— Жду не дождусь, когда ты её увидишь, Алекс! — сказал он с сияющими глазами. — Над городом вздымается Столп, воздвигнутый ведьмами-инженерами древнего Карфагена, и отбрасывает тень на всю гавань! На его вершине — знаменитые Висячие сады, прекраснее, чем ты можешь себе представить, а орошают их горные источники, текущие по Великому Акведуку.

Михаил обнял её одной рукой за плечо, а другую протянул так, словно перед ними раскинулся этот вид.

— Над зеленью возвышается базилика Ангельского Посещения, переполненная паломниками, которые приходят посмотреть на реликвии великих священных походов! А ещё дворец, и над всем этим — Фарос, величайший маяк в Европе. На его вершине, словно звезда, сияет Пламя святой Наталии, ведущее домой сыновей и дочерей Трои! — он повернулся к ней, схватил её за другое плечо, держа на расстоянии вытянутой руки. — В наш дом, Алекс!

Она удивлённо моргнула, глядя на него. Все инстинкты — усвоенные за годы разными тяжёлыми путями — подсказывали ей ко всему относиться как ко лжи. И разве когда-либо существовал более смехотворный набор нелепостей, чем этот?

И всё же она здесь. В Небесном дворце. В тепле, впервые за несколько недель. С гребнем, который стоит больше, чем её руки. В мантии, которая дороже её головы. И было в этом ублюдке что-то чертовски убедительное. Алекс начинала думать, что он может быть тем, за кого себя выдаёт. Почти поверила, что она может быть той, за кого он её выдаёт.

Герцог Михаил, казалось, опомнился и убрал руки.

— Я знаю, это, наверное… слишком сложно принять. Знаю, как это, должно быть, страшно. Но я буду с тобой, на каждом шаге твоего пути.

— У меня никогда не было… никакой семьи… — Алекс уже не понимала, говорит ли правду или играет роль. Наверное, это и к лучшему. Ведь именно так получается лучшая ложь.

— Мне очень жаль, Алекс. Что потребовалось так много времени, чтобы найти тебя. Много лет… Я потерял надежду. Позволь мне всё исправить. Позволь мне помочь тебе сейчас. — У него глаза повлажнели, и поэтому Алекс решила, что неплохо бы ответить тем же. Ей никогда не приходилось далеко ходить за грустными воспоминаниями.

— Я могу попробовать. — Она шмыгнула носом, сморгнула слёзы, застенчиво улыбнулась и осталась весьма довольна своим выступлением.

— Это всё, о чём я могу просить. — Он вытер глаза запястьем. — Столько всего нужно сделать. Ты должна встретиться с кардиналом Жижкой! Она нам поможет. Скоро, Алекс, мы вернёмся туда, где нам самое место!

Он улыбнулся, уже без малейшего намёка на неловкость, и вышел, закрыв за собой дверь.

Алекс не раз говорили, где ей самое место. В тюрьме. В сточной канаве. В могиле. В аду — смотря кого спросить. Когда вот так повезло, где-то должен скрываться подвох, но что тут поделаешь?

Алекс задолжала Папаше Коллини вдвое больше, чем она сама стоила — если очень щедро оценивать — и это был даже не единственный её долг. Она заняла деньги у Королевы Треф под грабительские проценты, чтобы сжульничать в карты против Маленькой Сьюзи, но Сьюзи жульничала лучше, чем Алекс, так что она вышла должна и Сьюзи, которая отрежет ей нос за это, и Королеве Треф, которая выбьет ей коленные чашечки, и всё ещё должна Папаше Коллини, который вырвет несколько зубов и пальцев, а затем — когда узнает о двух других долгах — вероятно, и глаза в придачу.

Спасибо большое, но нахуй.

Как бы ни сомневалась Алекс насчёт всей этой истории с принцессой, случилась она в самое подходящее время. Надо сыграть свою роль и получить всё, что можно, а когда запахнет жареным — бросить своего так называемого дядю где-нибудь на извилистой дороге в Трою, найти себе новое имя и поселиться в каком-нибудь новом месте.

«С людьми нужно обращаться, как с апельсинами», — всегда говорила Гэл Мошна. «Выжимай из ублюдков всё, что сможешь, а потом не жалей, когда выбрасываешь их пустую кожуру. Используй людей, как трамплин. Как ступеньки лестницы. Иначе однажды проснёшься, а у тебя нет ничего, кроме отпечатков сапог на твоей спине».

Алекс не могла сдержать улыбку, расползавшуюся по лицу. Давно уже ей не приходилось улыбаться, и ей понравилось это ощущение. Она подумала, что герцог Михаил может быть ступенькой к чему-то очень приятному. Неясно только, к чему именно. Давно уже ей не приходилось заглядывать дальше следующего обеда. Но она разберётся с этим по ходу дела. Алекс быстро соображает, кого ни спроси.

Лицо овевал прохладный ветерок, а спину согревал тёплый огонь. Она облокотилась на подоконник и ухмыльнулась, глядя в сторону трущоб. Там внизу, если прищуриться, можно было увидеть людей. Но все они так далеко внизу. Алекс не удержалась, снова коснулась лица прекрасным мехом и тихонько хихикнула.

Затем сунула гребень в рукав.

Лучше перестраховаться.