— С виду неплохо, — сказала Алекс, косясь на разрушенный фасад. Создавалось стойкое впечатление, что держался он только на засохшем плюще.

— Монастырь святого Себастьяна, — прошептал брат Диас. В мокрой нише над воротами стояла статуя покровителя лекарей. Его рука, некогда поднятая в благословении, теперь была отколота по запястье.

— Мой любимый святой! — сказала Солнышко.

— Правда?

Они с потрёпанной лошадкой пристально на него посмотрели.

— Для эльфа они все примерно одинаковы.

Брат Диас вздохнул.

— Монахи самоотверженно и усердно лечили здесь больных, пока не получили приказ покинуть это место. Говорили, что даже после этого некоторые остались, чтобы провести над умирающими последние обряды.

Вигга хмуро посмотрела на заросшее кладбище у монастырских стен. За последние десятилетия земля несколько просела, и поросшие крапивой надгробия покосились вокруг грязной лужи.

— Проведёшь надо мной последние обряды? — спросила она. — Если тут есть привидения?

— Ты вроде бы в Вальгаллу собиралась? — спросила Солнышко.

— Это лучше всего, но подстраховаться не помешает.

— Рай — для раскаявшихся грешников, — проворчал брат Диас, подходя к двери монастыря, которая давно упала с петель и теперь гнила в проходе. Вырезанная на деревянной табличке надпись стёрлась от времени, зато сохранились оттиски круга и пятиспицевого колеса. — Печати Папы и Патриарха. Вход запрещён под страхом отлучения.

Солнышко пожала плечами:

— Меня никогда не прилучали.

— А я на короткой ноге с Папой и двумя кардиналами. — Алекс обогнула брата Диаса и прошла по трухлявой двери под мокрой аркой. — Думаю, смогу получить нам разрешение.

В заросшем дворике из сломанных желобов брызгала вода, и в одном углу налило целый прудик. Вдоль одной стены тянулась галерея с обвалившейся крышей. Это навело брата Диаса на мысли о своём монастыре — как они гуськом брели через колоннаду на утренние молитвы, а от дыхания на зимнем воздухе поднимался пар.

Он вошёл в продуваемый сквозняками зал, где между балками висела паутина. Крыша протекала только в одном месте, и пол был сухим. Нетронутые десятилетиями пыльные стулья и столы стояли рядами, точно как в трапезной его монастыря, словно их строили по одному плану. Безвкусная еда, удушающая тишина, сокрушительная рутина, каждый день как предыдущий…

Он резко развернулся на грохот. Там Вигга швырнула на стол промокший плащ и дико отряхивалась, брызгая водой во все стороны. В облаке капель она согнулась пополам и обеими руками выжала свои волосы. Мокрая рубашка прилипла к спине, и брат Диас видел под ней контуры татуировок, а мокрые штаны так пристали к заднице, что легко угадывалась её форма — хотя к чему угадывать, ведь он точно знал, как она выглядит, как ощущается, как…

— Пресвятая Беатриса, — пробормотал он и отвернулся, одной рукой тайно поправляя штаны, а другую сунул под рубаху и схватился за священный флакон.

Солнышко завела свою лошадку внутрь и пыталась расстегнуть подпругу, держась за рёбра. Брат Диас бросился к ней, чтобы отвлечься.

— Дай-ка сюда, — сказал он, стаскивая промокшее седло, и бросил его наземь.

Солнышко сняла промокший капюшон и погладила лошадку, тихо бормоча ей что-то. Её светлые волосы, помимо пары прядей, прилипли к голове, а одно ухо торчало наружу. Да, у эльфов заострённые уши, это первое что о них узнаю́т. Но кончик уха Солнышка был неровно обрублен.

Она заметила, как он смотрит. Во мраке её глаза казались огромными.

— Их обрезали, — сказала она, — ножницами для стрижки овец.

Брат Диас сглотнул.

— Кто?

— Они сказали, что я — враг Божий, так что, наверное, Божьи друзья? — она снова погладила лошадку. — Но кровило сильнее, чем они ожидали, так что второе оставили. — Она повернула голову, демонстрируя острый кончик, и щёлкнула по нему пальцем.

Брат Диас сглотнул.

— Это… — он не знал, что это. Со строго догматической точки зрения, она действительно враг Божий, но без неё их святая миссия потонула бы в Адриатике. Он знал немало людей, которые демонстрировали меньше признаков наличия души. Брат Диас немного виновато отвернулся, надеясь отвлечься чем-то ещё.

Алекс смотрела в потухший камин, потирая бледные руки.

— Может, развести огонь?

— Попробовать можно. — Вигга подхватила стул, взметнула над головой и со свистом грохнула об другой, расколотив оба в щепки. Безумно ухмыльнулась, показав острые зубы, и принялась топтать оставшееся босой пяткой.

Непринуждённая сила. Радостная дикость. Полное пренебрежение запретами и правилами приличия. Брат Диас заставил себя отвести взгляд, вынужденный снова поправить штаны.

— Пресвятая Беатриса…

Чистые помыслы. Скучные помыслы! Во имя Спасительницы, это же монастырь, здесь не должно быть недостатка в чистоте и скуке, на которых можно сосредоточиться. Он положил руку на пыльную стойку, за которой во время трапез чтец бубнил отрывки из писания, пресекая праздные разговоры и греховные мысли, дабы разумы братьев сосредоточились на возвышенных вещах.

Он толкнул скрипнувшую дверь в часовню, где под сводчатым потолком гнездились птицы, а их помёт усеивал пол. В его монастыре было полдюжины святилищ разных святых. Здесь же имелось прекрасное витражное окно с образом Спасительницы, распятой на колесе, которое закат снаружи окрасил в цвет крови. Всё очень благочестиво и ничуть не возбуждающе.

Он рухнул на колени, жалобно сложил руки и жалобно уставился на лицо дочери Бога.

— О, свет мира, — шепнул он, — что мне делать? — Спасительница хранила молчание, и брат Диас поморщился. — Да, я знаю, что я должен делать, знаю правила — очевидно, не спать с оборотнем, или… во всяком случае, не повторять этого. — Он печально усмехнулся, но тут же закашлялся. Всеведущую дочь Божью вряд ли тронет усмешка, тем более такая фальшивая.

— Просто… зачем меня так искушать? — Спасительница хранила молчание, и он снова поморщился. — Ладно, конечно я знаю, зачем, в общем смысле, чтобы я мог устоять перед искушением. Я понимаю, ну то есть, каждый может быть сильным, если его никогда не испытывали, так ведь? Но меня-то испытывают, и я терплю неудачу. Полную неудачу. — Он осознавал, что уже прекратил молиться и уходит в сферу нытья, но ничего не мог с собой поделать. Граница между тем и другим всегда казалась ему размытой.

— Дело не в плотских утехах… — Спасительница хранила молчание, и он снова поморщился. Какой смысл исповедоваться, если пытаешься укрыть правду? — Ладно, не только в плотских утехах… — о Боже, одно только это слово заставляло его думать о плоти, о татуированной коже на чудовищно крепких мышцах, такой тёплой, такой липкой от пота… — Хотя они… — он попытался подобрать слово. — Телесные? — плохой выбор. Даже ужасный. — Это просто возможность стать другим человеком! Не лучше, не совсем, но… человеком, которым я хотел быть? — тем, чьи дурные поступки и привели его в монастырь. Он опять поморщился. В последнее время он морщился постоянно, это просто стало обычной формой его лица.

— Мне нужен… совет. — От молитвы он через нытьё переходил к полновесным жалобам. — Моя вера… пошатнулась. — На самом деле она оказалась значительно слабее ягодиц оборотня. Хотя, нельзя не признать, ягодицы поистине выдающиеся, и чувствовать их в своих руках, словно они вырезаны из дерева… — Нет! — прошипел он. — Нет, нет. — Молитва с эрекцией в монастырях не в новинку, но её категорически осуждали, так что он отвернулся от разочарованной Спасительницы и замер.

В двери стояла Вигга с мокрым одеялом в руке. Они смотрели друг на друга, а снаружи стучал, капал и струился дождь.

— Молишься? — спросила она.

Брат Диас сглотнул.

— Ну, я же монах.

— А-а, точно. Иногда я об этом забываю.

— Откровенно говоря, я тоже. — Во всяком случае, в лучшие дни.

— Помогает?

— Быть монахом? Не особо, если честно.

— Я про молитвы.

— Не особо. — Он почесал бороду, которая отросла до худшей возможной длины и постоянно чесалась. — Если честно.

Вигга села на пол и прислонилась спиной к стене.

— Солнышко там развела огонь. — Она укрыла колени одеялом и посмотрела в окно. — Сегодня луна будет почти полной, так что… Меня, наверное, немного понесёт. Лучше мне оставаться здесь, где я не буду никого бесить…

— Ты ничего плохого не делала, — сказал брат Диас.

Вигга недоверчиво прищурилась.

— Я вонючая язычница, брат, смертоносная дикарка и нераскаявшаяся блудница, а ещё оборотень, осуждённый Небесным судом.

— Ну, да, наверняка ты… о многом сожалеешь, но… — он глянул на дверь и заговорил тише: — в смысле, что касается нас — вся вина на мне. Ты верна себе. Ты не нарушала обетов. — Он опустил взгляд. Потыкал носком прохудившегося сапога в щель между плитами. — Видит Бог, ты относилась ко мне куда лучше, чем я к тебе. Намного лучше, чем я заслуживаю. Если ты чудовище… — и он взглянул на неё. — То, во всяком случае, честное.

— Хм. — Она ещё немного прищурилась. — А я-то думала, что вызываю в тебе отвращение.

— Хуже того. — Он неровно вздохнул. — Наоборот.

Они уставились друг на друга, в разваленной часовне покинутого монастыря, где тишину нарушал только непрерывный стук капель воды.

— Что ж, если хочешь остаться… — она подняла уголок одеяла и осторожно загнула. — Пожалуй, могу обещать тебе ночь, которую ты не скоро забудешь.

— В это… я охотно верю. — Брат Диас смотрел на пол возле неё. Участок старых каменных плит, как любой другой, но отчего-то такой притягательный. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. — Я ценю твоё предложение. Больше, чем ты можешь себе представить, но… это не должно повториться. — Он глянул на витражное окно. На лицо Спасительницы. — Это не должно повториться никогда.

* * *

— Брат Диас?

Он застонал, и рассвет ударил по нему такой мучительной яркостью, что пришлось поднять вялую руку и прикрыть глаза. Разноцветные лучи сияли вокруг тёмной фигуры. Ангельское посещение? Он спит? Или умирает? Его терзала тревога, что разговор у небесных врат ничем хорошим для него не закончится.

— Брат Диас?

Поняв, что это не ангел, а принцесса Алексия, он сперва испытал облегчение, что избежал божественного суда, потом встревожился, вспомнив все мили и опасности, по-прежнему ждущие впереди, а затем смутился оттого, с каким выражением глубокого потрясения смотрела на него принцесса, тогда как сам он лежал на чём-то очень тёплом. На чём-то медленно поднимающемся и опускающемся. На чём-то, издающем с каждым вздохом тихое утробное рычание.

— Аах! — брат Диас вырвался из-под одеяла и вскочил, тут же поняв, что глаза Алекс ещё сильнее расширились, поскольку на нём не было ничего, кроме флакона святой Беатрисы — совершенно неуместный аксессуар в данной ситуации. Он схватил одеяло, но увидел, что не сможет закрыть им наготу, не оголив Виггу во всём её татуированном великолепии, поэтому пришлось закрывать интимные части обеими руками.

— Я могу объяснить! — сказал он.

Алекс посмотрела на Виггу, которая заворочалась под одеялом, потом снова на брата Диаса, потом на его сложенные руки, и на её лице появилось настолько сильное выражение сомнения, что граничило уже с жалостью.

— Правда?

Он стоял, открыв рот, в надежде, наверное, на божественное вдохновение. Но не было на свете человека, кто бы меньше заслуживал исполниться благодати Господа. Его плечи поникли.

— Вообще не могу.

— Ну… я пришла просто сказать, что солнце взошло… — Алекс попятилась. — Так что… лучше уходить… — она практически побежала к двери, задела плечом косяк и, едва не пискнув от боли, вывалилась наружу.

— Бля, — прошипел брат Диас, схватив штаны, которые, видимо, бросил в птичий помёт.

— Теперь она знает, — проворчала Вигга, сдувая волосы с лица, а потом закинула руки за голову и роскошно потянулась.

— Да уж! — отрезал брат Диас, влезая во влажную рубашку. — Можно и так сказать!

— Мог бы тогда и остаться. — Она ухмыльнулась ему, демонстрируя так много зубов, что когда-то казалось ему отталкивающим, а теперь, Господи, помоги… наоборот. — У меня есть кое-что для тебя, вон там. — По одеялу он ясно понял, что она раздвинула ноги.

— О Боже, — шепнул он и сглотнул, глядя на витраж.

Вигга ещё немного подождала, явно теряя терпение, и кивнула вниз.

— Моя манда.

— Да, думаю, эту загадку я решил. — Он схватил сапоги, изо всех сил постарался прижать член к ноге и вырвался за дверь. — Принцесса Алексия! Алекс! Погоди! — спеша в пыльную трапезную, он отчаянно старался говорить смиренно. Видит Бог, смирению он отдавался целое десятилетие. Если кто и знает толк в смирении, так это брат Диас. — Я знаю, что пал… очень низко…

— Можно и так сказать! — рявкнула Алекс, засовывая свои вещи в котомку. — Ты же монах?

— Ну, да, наверное… — хотя, следовало признать, с каждой милей путешествия он чувствовал себя монахом всё меньше и меньше. — То есть, конечно, я монах… но на самом деле я никогда не хотел им быть…

— Спроси меня, хотела ли я быть принцессой. Давай, спроси.

— Вряд ли… тут много…

— Не хотела, — сказала Алекс. — Разве ты не приносил обеты?

— Ну, да, наверное… — он натянул сапог, что вряд ли того стоило, поскольку дыра в подошве разрослась почти до размеров подошвы. Теперь это уже была пародия на сапог, как сам брат Диас стал пародией на монаха. — Но Вигга привела весьма сильный аргумент насчёт лазейки… — Алекс смотрела очень скептически, и он не мог её винить. — Который теперь кажется уже не настолько убедительным…

— Ой, да ты что? На полу часовни?

— Ну, когда ты говоришь о… том, о чём мы говорим… — брат Диас беспомощно махнул вторым сапогом. — Вряд ли есть особая разница, где именно.

— О чём это мы? — спросила Солнышко, которая стояла, прислонившись к стене, сложив руки и натянув капюшон — почти невидимая, даже когда её было видно.

— Он… — Алекс указала на брата Диаса, а потом на дверь. — И Вигга…

Солнышко равнодушно сморщила нос:

— Ну, это очевидно.

— Правда? — удивилась Алекс.

— Вигга как сырость. Дай время, и она просочится куда угодно. — Солнышко пожала плечами, отворачиваясь. — Я вас догоню.

Алекс закинула котомку за плечо и зашагала к арке.

— Пожалуйста! — брат Диас запрыгал за ней во двор, пытаясь одновременно натягивать второй сапог. — Позволь объяснить…

— Лучше не надо, — резко сказала Алекс, а потом, устало вздохнув, заговорила мягче: — то есть… не мне отпускать тебе грехи. Я воровка. Чего стоит моё прощение?

— Оно важно для меня, — сказал брат Диас.

— Ну что ж, — она неопределённо очертила пальцем круг. — Ты прощён, сын мой. — Алекс оглянулась на трапезную, горько бормоча что-то себе под нос: — похоже, я просто завидую, потому что ты сделал то, на что у меня не хватило духу.

Брат Диас удивлённо моргнул, глядя на неё.

— Возлежал с оборотнем?

— Обеими руками ухватился за тот клочок уюта, какой только можно отыскать. — Она остановилась на миг и тихонько фыркнула. — Помнишь того зануду-монаха, которого я встретила в Святом Городе? Сложно представить, что можно было найти его там… где я нашла тебя.

— Да уж. — От этих слов он задумался о том, какой была она, когда он впервые её встретил. Дёрганой и подозрительной, как бездомная кошка. — Похоже… после такого путешествия никто не остаётся прежним.

— Не знаю, — буркнула Алекс. — Думаю, я всё тот же кусок дерьма, что и раньше. Во всяком случае, до принцессы мне всё так же далеко…

— Со всем уважением, не соглашусь, — сказал он. — Должен признать, ты оказалась не совсем такой, как я ожидал. Но тем сильнее на меня произвели впечатление твоя отвага, целеустремлённость, чувство юмора среди невзгод, твои… — он моргнул, удивившись, что собирается сказать эти слова. — Лидерские качества.

Алекс хмуро посмотрела на него, в глазах мелькнула прежняя подозрительность.

— Ты что, подлизываешься после того, что я увидела?

— А получается?

— Немного.

— Императрица Трои должна, наверное, привыкать к лести. — Он оглянулся на неё и попытался ухмыльнуться. — По крайней мере, теперь ты кусок дерьма, который умеет читать.

— И даже писа́ть. — Она ухмыльнулась в ответ. По её лицу расплескался солнечный свет из бездверных ворот монастыря, и от рассветных лучей она прищурила один глаз, а другой совсем закрыла. — В удачный день.