— Неужто не соблазнишься? — жеманно улыбнулась Папа, задирая юбки. Накрашенные губы блестели в свете факелов.

Патриарх Трои сжал своё золотое колесо и возвёл очи горе.

— Моя добродетель не продаётся ни за какие деньги, диавол!

Толпа — если можно так назвать пару дюжин крестьян, пару торговцев, монаха, принцессу, оборотня, неловко державшуюся в тени эльфийку и ошарашенного пса — послушно захлопала. Ну, пёс не аплодировал за отсутствием рук, зато Алекс хлопала за двоих.

— Всегда обожала актёров, — объяснила она через плечо.

— Хм-м, — сказала Солнышко. Конкретно это представление началось с того, как Иоанн Антиохийский поколотил несколько многократно залатанных остроухих чучел — отличный способ развеселить даже самую угрюмую публику, как наверняка подтвердил бы её старый директор цирка, но далеко не самое любимое зрелище у Солнышка.

— Все эти дурацкие истории, — говорила Алекс, — ловкие разговоры, костюмы и клоунада. Ненадолго отвлекает. От голода, долгов, и от всего дерьма, которое тебе причинили, и от дерьма, которое причинила сама, да и от монет в заднице.

— Монет в…? — спросила Солнышко. Но Алекс уже болтала дальше:

— И потом, лучшие актёры собирают много публики, все глядят на них, и нет места лучше для кражи кошельков.

— Хм-м-м, — сказала Солнышко. Ей хотелось сказать что-то умное или забавное, но в голове было пусто.

— Когда была маленькой, мечтала вступить в труппу. Это казалось мне раем. Компания, где мне самое место. Вечно в пути, всегда в движении. Оставлять сожаления позади, никогда не задерживаться на одном месте, чтобы не успели возненавидеть. Да ещё и платят за то, что притворяешься кем-то другим. Вот чего я хотела, когда была маленькой. Быть кем-то другим… — и она умолкла, хмуро глядя на сцену.

Солнышко хотела сказать, что Алекс нравится ей и такой. Нравится сильнее всех, кого она только знала. Ей хотелось сказать это с того самого поцелуя. Но сильно мешала публика: брат Диас наверняка бы её осудил, а Вигга бы высмеяла. А теперь уже прошло слишком много времени, и то, как всё сложилось, будто стало раствором в стене и уже затвердело.

Иногда Алекс бросала взгляд на Солнышко, словно пытаясь улыбнуться, и Солнышко пыталась улыбнуться в ответ, вот только из-за глупого лица ничего не получалось. Глупое лицо! И Алекс чуть удручённо отворачивалась, и это было больно.

А может дело было в сломанных рёбрах, которые до сих пор при каждом вдохе сильно болели.

Следующий шаг был за Солнышком, но стены, которые она так долго возводила, не выйдет свалить, когда вздумается. Несколько раз на дню она набиралась смелости, а потом начинала думать, что вдруг для Алекс это ничего не значит, и она просто целует людей? Может, она постоянно целует разных людей, и уже давно об этом забыла. От этой мысли Солнышко почувствовала себя удивительно несчастной. Люди и правда охуенно ненавидят эльфов, Иоанн Антиохийский легко бы подтвердил, но, по её опыту, ещё они хотят заниматься с эльфами сексом. Так что это был далеко не первый её поцелуй, но первый за долгое время, который ей бы хотелось повторить.

Папа снова задрала юбки, демонстрируя огромную фальшивую мохнатку, отчего все рассмеялись, и это показалось Солнышку хорошим прикрытием. Она наклонилась вперёд и нерешительно протянула палец, чтобы ткнуть Алекс по плечу…

— Вот! — мимо протиснулась Вигга и сунула очередной шампур с мясом в руку Алекс. Их готовила здоровенная баба над искристым костром, и эти обугленные и залитые маслянистым соусом кусочки совершенно не пришлись Солнышку по вкусу.

— На вид как ад, — сказала Алекс, закрывая глаза и принюхиваясь. — На вкус как рай, — и она откусила от одного кусочка.

— Сомневаюсь, что это ягнёнок, — сказал брат Диас, откусив передними зубами мяса со своего шампура.

— Я буду есть, даже если обнаружится, что это человечина, — с набитым ртом сказала Алекс.

— Солнышко? — спросила Вигга, махнув в её сторону шампуром.

Солнышко пониже натянула капюшон и отступила в тень у стены.

— Я наелась.

— Да ты же тощая, как травинка. — Вигга высунула длинный язык, сунула весь шампур себе в рот и обсосала. Брат Диас очень тихо наблюдал, как она жуёт мясо, как вздуваются татуированные щёки. А Вигга вытащила прядь волос, застрявшую во рту и, весело недоумевая, уставилась на сцену. — Во имя всего нечестивого, о чём там болтают эти сволочи?

— Ебаться плохо, — сказала Алекс, — это суть.

Вигга наклонилась и выплюнула кусочек хряща.

— А верх — это низ, а день — это ночь. Как будто не видать им счастья, пока остальные не станут несчастными. Клянусь, они бы и солнце задули, если б могли. Алекс, дай ещё монету.

Алекс сунула маленькую серебряную монету в руку Вигге, и та пошла ещё за мясом.

Солнышко наклонилась к ней:

— Скажи, что эту ты не из задницы достала.

— Нынче я засовываю туда только золото. — Алекс вскинула подбородок и отвернулась к сцене. — Я же принцесса, знаешь ли.

Конечно, закончилось всё тем, что грешную Папу утащили в ад. Во всяком случае, за какие-то размалёванные деревянные языки пламени слева от сцены, и оттуда, где стояла Солнышко, руки того, кто ими шевелил, были даже не очень сильно видны. Патриарх произнёс громогласную речь о важности Двенадцати Добродетелей, особенно Милосердия и Щедрости. А затем, безо всякой связи, он спрыгнул со сцены с чашей в руках, отчего публика разбежалась быстрее, чем если бы Солнышко скинула капюшон и показала всем свои уши.

Впрочем, Алекс не осталась в долгу. Для человека, выросшего в поисках необычных мест, куда можно прятать монеты, она при возможности проявляла большую щедрость. Патриарх Трои поднял кустистые брови — одна из которых едва держалась — увидев, что звякнуло в его чаше.

— Благословенна твоя щедрость, дитя моё, — и он осенил знаком колеса свою рясу, верх которой был обильно усыпан перхотью.

— Ваша грешная Папа такая забавная, — сказала Алекс. — Вряд ли на западе её так же хорошо принимают.

Патриарх наклонился поближе и прошептал:

— На востоке у нас грешная Папа и праведный Патриарх, а на западе мы меняемся.

— А посередине? — спросил брат Диас.

— Если не уверен в публике, старайся выражаться как можно более туманно.

Папа уже вышла, освободившись от вечных мук, и размахивала юбками, чтобы проветрится.

— Нам не раз приходилось убегать из деревень от толпы с факелами, когда неправильно оценивали настрой, — заметила она.

Вигга задумчиво кивнула:

— С кем не бывает.

Лицедеев она, кажется, не смущала. Сложно выступать с бродячей труппой, не свыкнувшись со странностями. Но всему есть предел, и поэтому Солнышко натянула капюшон ещё поглубже.

Брат Диас всё ещё беспокоился:

— Хорошая пьеса наверняка должна не просто потакать заблуждениям публики, но направлять их к истине Спасительницы?

— В теории это великолепно. — Патриарх снял тиару и почесал лысеющую, покрытую струпьями макушку. — Но поверьте, денег на этом не заработаешь.

— Блуд это… — брат Диас прокашлялся. — Грех, конечно… — он снова прокашлялся. — Но есть множество примеров в историях… такого рода грешников, раскаявшихся в своих деяниях и вернувшихся в лоно Спасительницы…

— Молю, не впутывайте сюда лоно Спасительницы! — воззвала Папа, благочестиво возводя очи горе.

— Тогда к милости Всевышнего! Просто тащить их в ад… ну… — брат Диас снова прочистил горло. — Я предпочитаю верить в милосердного Бога, чем в мстительного, вот и всё.

— Как и все мы? — пробормотала Солнышко себе под нос, хотя и сомневалась, что это так.

— Друг мой, я не священник, — сказал Патриарх, — несмотря на рясу. Но мне кажется, что грех, за который её наказывают, не столько блуд, сколько лицемерие.

— Так и есть, — подхватила Папа, демонстрируя единство церквей Востока и Запада — жаль, что не на сцене. — В конце концов, все звери полевые блудят.

— Когда повезёт, — сказала Вигга. Весь её подбородок был в жире, а рот — набит мясом.

— Но они не лгут, — сказал Патриарх. — Не проповедуют одно, когда сами творят другое. Не осуждают других, погрязнув во грехе.

— Верно, — сказал брат Диас, хмуро глядя в землю, словно не на такой ответ он надеялся. — Хм-м-м.

— Но от всей души благодарю вас за пожертвование. — Патриарх низко поклонился. — Как ни печально, нынче редко встретишь щедрых дающих.

— Поистине, это примета нашего времени. — Алекс оглянулась на Солнышко, с едва заметной улыбкой, которую та попыталась повторить на своём глупом лице, когда снова заговорила Папа.

— А помнишь того мужика на днях? — она кивнула в сторону восточной дороги, по которой они собирались отправиться поутру. — В золотом плаще. — Солнышко почувствовала покалывание на загривке. — Плащ дурацкий, но вот он был щедрым дающим.

— Как его звали? — спросила Алекс, пытаясь говорить беспечно, но Солнышко слышала напряжение в её голосе.

— Жоппа? — предположила женщина, игравшая Папу. — Нет! Савва. — Нельзя было назвать это неприятным сюрпризом, поскольку плохие новости Солнышко никогда не удивляли. Просто утомительное подтверждение неизбежного. — Сказал, что ищет девушку.

— Вот как? — практически простонала Алекс.

— Я-то ответила, что за дополнительное вознаграждение сыграю любую роль, но он сказал, что ищет конкретную девушку. — Женщина нагнулась ближе. — Её высочество Алексию Пирогенет! Давно потерянную наследницу престола Трои!

Патриарх задумчиво смотрел на сцену из плоской повозки с ярко разрисованными досками по бокам.

— Признаюсь, тогда я подумал, что из этого выйдет отличная пьеса.

— Немного неправдоподобно, — слегка натянуто сказал брат Диас.

— За сорок лет на сцене я понял, что люди поверят любой херне, если правильно её подать. Вряд ли вы в своих скитаниях видели принцессу, не так ли?

— Да мы каждый день с королевскими особами болтаем! — сказала Алекс, выдавив очередной смешок.

— Жаль. — Папа вздохнула, стягивая с головы чулок, из-под которого по плечам рассыпались удивительно густые рыжие волосы. — Этот Савва сулил немалую награду. Достаточную, чтобы получивший и сам стал щедрым дающим.

— Если бы имел к этому склонность, — добавил Патриарх, надев набекрень свой головной убор, и взмахнул рукой, ярко изобразив благословение. Теперь уже не такое эффектное, поскольку он снял бороду, открыв дряблый подбородок, но голос звучал громко:

— Да сопутствует вам удача, дети мои!

Алекс на миг встретилась с Солнышком взглядом, а потом отвела глаза.

— Блядь, это было бы впервые, — пробормотала она.