Граф с графиней уехали первыми — вероятно, чтобы предаться сексуальной эскападе, столь же ожесточённой, как недавняя вражда. Едва ли Бальтазар мог сказать, что в нём сильнее: отвращение или зависть. Его последняя сексуальная эскапада осталась смутным воспоминанием, а лучше бы и вовсе забылась, если честно. На самом деле даже само слово «эскапада» придавало слишком много веса тому злоключению.

Враждующие священники убыли, по-прежнему препираясь из-за формулировок, ведь этот древний вопрос богословской, финансовой и политической распри, веками тянувшейся между церквями Востока и Запада, был слишком щекотлив, чтобы решить его в постели. Стражники расходились, чтобы объявить о прекращении военных действий, и по разные стороны долины два вооружённых лагеря постепенно схлопывались, словно проколотые бурдюки. Солдатам не хватало воображения оценить выпавшую удачу, и потому они возвращались к своему обычному существованию. Слуги, наконец, увезли стол с балдахином вслед за своими господином и госпожой, и потому, когда солнце уже опускалось к холмам, и потянулись длинные тени от камней, единственным свидетельством состоявшихся переговоров оставался участок хорошо утоптанной травы и шкурки от какого-то экзотического фрукта, которые графиня то и дело бросала в сторону. У Бальтазара мелькнула мысль подобрать их и выскрести зубами, но он решил, что это пока ещё ниже его достоинства, хотя воображаемая планка опустилась уже ниже уровня земли.

Словно чтобы подчеркнуть это самое соображение, Батиста ткнула Бальтазара носком сапога, как пастушка упрямую козу.

— Не пора ли отыскать нашу заблудшую принцессу? — она взглянула на Якоба, мрачно скрестившего руки, и на барона Рикарда, прислонившегося к стоячему камню и ковырявшего в клыках заточенной веточкой. — Вряд ли кого-то здесь смутит немного Чёрного Искусства.

— Вряд ли. — Бальтазар устало поднялся, отряхнул влагу с прилипшего седалища своих штанов мертвеца и вздохнул. По правде говоря, даже застонал.

Раньше, принимаясь за ритуал, даже сколь угодно обыденный, он испытывал почти безграничное возбуждение. Какие будут риски, какие трудности? Как их минимизировать, как преодолеть? Какая формулировка будет самой эффективной? Какой порядок символов получится самым сильным? Какой набор жестов — наиболее изящным? Магия — это не просто прикладная наука, но ещё и искусство, спектакль, высшая форма самовыражения!

Сейчас же он не чувствовал ничего, кроме лёгкого раздражения — зудящего отвращения от того, как низко он пал, и, разумеется, вечного тошнотворного гнёта связывания.

— Мне потребуется что-то заострённое, — сказал он. Батиста и Якоб разом потянулись за своими орудиями смерти, — то, что будет плавать в воде, а лучше в молоке. Стрелка нашего компаса.

Барон Рикард протянул свою веточку.

— Подойдёт?

— Вампирская зубочистка. — Бальтазар нехотя взял её из его рук. — Мрачно и подходяще, пожалуй.

— А потом? — спросил Якоб.

Бальтазар опустился наземь в самом центре круга.

— Похороним её. — Он стал разрывать пальцами траву и выкопал во влажной земле крошечную могилку длиной и глубиной в несколько дюймов.

Могила для его надежд и амбиций. Могила для человека, которым он был. Очень маленькая, разумеется, так ведь и его статус очень сильно уменьшился.

Он поднял отяжелевшие руки, начиная жесты, и невольно заметил грязь под обломанными ногтями, на покрытых струпьями пальцах, въевшуюся в трещинки ладоней. А ещё воспалённый шрам в том месте, где он в Венеции предпринял и с треском провалил попытку выжечь связывание с запястья. А ведь раньше у него были такие красивые руки.

— Если найдём Алексию, — пробормотал он, — что потом?

— Доставим в Трою, — сказал Якоб с привычной для него прямотой молотка.

— Преодолевая трудности и голод, сражаясь с новыми смертоносными кузенами, с нечестивыми плодами безумных экспериментов Евдокии, всевозможными колдунами, наёмниками и чудовищами?

— Скорее всего, — сказал барон.

— Без благодарностей, награды или надежды на освобождение.

— Уверяю, меня благодарят нечасто, — проворчала Батиста.

— Нисходящая спираль, — сказал Бальтазар, — отвратительных унижений.

— Такая работа, — буркнул Якоб.

— Даже когда меня не держат буквально в тёмном подземелье, меня всё равно ждёт пожизненное заключение в метафорической темнице папского связывания, в рабстве у прихотей десятилетней девочки.

— Она повзрослеет, — весело сказал барон.

— Быть в рабстве у прихотей тринадцатилетней девочки ничуть не лучше.

— Скорее, намного хуже, — сказала Батиста. — Но тут ты далеко не первый.

— Как вы абсолютно ясно дали понять, — Бальтазар медленно поднялся и постарался хоть немного стряхнуть грязь с ладоней. — Целая вереница чернокнижников, ведьм и колдунов прошла через часовню святой Целесообразности к славе, богатству и успеху. — Он взглянул на лица троих коллег. — Ой, простите, все они мертвы.

Батиста нетерпеливо почесала затылок.

— Тебя осудил Небесный хор. Что ещё остаётся?

— Что остаётся? — Бальтазар печально улыбнулся. — Если честно, я постоянно задавался этим самым вопросом с тех пор, как постыдная неудача разорвать папское связывание в Венеции наложилась на постыдную неудачу разорвать папское связывание по дороге. — Он почувствовал знакомый гнёт, мерзкий приступ тошноты, едкий привкус желчи, словно в этот тяжелейший миг в нём проворачивался нож отчаяния. — Я раб глупцов, пир для вшей, посмешище на потеху придуркам. Всё, что я ценил когда-то, у меня украдено. Мои книги. Моё достоинство. Моя свобода. Моё будущее.

— Трагическая история, — сказала Батиста, изучая свои ногти.

— Но есть ли в ней смысл? — спросил Якоб.

— У меня ничего не осталось. — Бальтазар повернулся к самым высоким камням: на двух вертикальных лежал третий, образовывая грубые врата, через которые светило заходящее солнце. Здесь, в этом схождении каналов, где границы между мирами были тоньше всего. — И поэтому… мне нечего терять.

Он высоко вскинул руки, сложив грязные пальцы в знак призыва, в форму приветствия. В этом не было необходимости, но зачем вообще становиться магом, если не можешь себе позволить капельку театральности?

— Постой… — пробормотал барон Рикард, наморщив гладкий лоб. — Что ты…

И Бальтазар произнёс имя.

Разумеется, есть веские причины, по которым демонология — самое страшное и ненавистное из всех Чёрных Искусств. Даже самые могущественные практики, вплоть до ведьм-инженеров Карфагена, часто уничтожали сами себя, не стесняясь уносить с собой множество невинных прохожих, животных, городов и целых земель. Затащить силой в мир смертных хоть сколько-нибудь могущественное инфернальное существо и подчинить своей воле, даже после самой тщательной подготовки — задача, чреватая смертельной опасностью.

Но привести демона, который хочет прийти?

Достаточно встать в нужном месте… и попросить.

Лицо барона Рикарда вмиг исказилось от запредельного ужаса.

— Нет!.. — но было уже поздно.

Дверь между мирами открылась, и солнце погасло. Дневной свет и всё за границей стоячих камней вмиг исчезло.

Дверь между мирами открылась, втрое выше человеческого роста, и ей всё равно пришлось наклоняться.

Бальтазар увидел её лишь мельком. Лишь то, что осмелился заметить, прежде чем опустил глаза. Огромные ветвистые рога двадцати девяти отростков, чёрные, как фосфоресцирующие чернила, чёрные, как переливчатая нефть, усыпанные кольцами, серьгами и браслетами, украшенные сверкающими цепями, мерцающие жемчугом и драгоценностями — данью, выкупами и жертвоприношениями всех культур под ночным небом.

Чтобы привести демона, который хочет прийти, достаточно только попросить.

А вот когда он уже явится, начинаются проблемы.

Батиста, отчаянно булькая от ужаса, рухнула на колени, хлопнула руками по лицу, свалилась набок и свернулась дрожащим клубком.

Якоб замер, разинув рот. На его щеках, ещё более бесцветных, чем обычно, ярко выступали шрамы.

Дар речи сохранил только барон Рикард.

— Остановись, дурак, — выдохнул он, прикрыв одной рукой глаза и подняв другую, словно силясь закрыться от нечестивого зрелища, — отправь её обратно! Запечатай дверь… — Его голос поднимался всё выше и выше, пока не стал писком, а затем опустилась тишина, тишина полная и абсолютная, в которой не жужжали пчёлы, не пели птицы, не шелестела трава на ветру. И, словно ледяное море, хлынувшее в пробитый корпус корабля, заговорила демоница:

— Меня… пригласили. — Её голос звучал как далёкие раскаты грома. — Ты отменишь приглашение, паразит, опарыш, пиявка? Ты изгонишь меня? Ты, самонадеянная шелуха?

— Нет, — выдохнул барон. — О, нет.

— Я Шаксеп, герцогиня Преисподней. Моя жадность — это великий голод. Моя зависть — чума. Моя похоть — поток. Моя ярость — ураган. — Последнее слово ударило, как молния, и демоница расправила могучие крылья, погрузив стоячие камни в ещё более глубокую темноту. Пахнущий мёдом ветер терзал лицо Бальтазара, выжигая слёзы из глаз, заставляя задыхаться. У ног кружили чёрные перья и золотая пыль, и он в ужасе подумал, что, возможно, это была не лучшая его идея.

— Я буду молчать, — хныкнул барон Рикард.

— Великолепный выбор, — промурлыкала демоница. Её удовлетворение пугало едва ли не сильнее, чем гнев, и хотя слезящиеся глаза Бальтазара смотрели в землю, он почувствовал на себе её взгляд, и его колени задрожали. — Итак, Бальтазар Шам Ивам Дракси… к делу.

Приближались шаги, тихие, медленные, и с каждым доносился лёгкий хруст и шелест замёрзшей травы.

— Ты осмелился позвать меня, и я соизволила ответить. Знай же, что ты на краю гибели. Знай, что ты торгуешься с бесконечностью. Знай, что само твоё существование висит на волоске. Итак… — она остановилась перед ним, защёлкали и зашелестели складываемые крылья, зазвенели и забряцали драгоценности на рогах, а потом всё стихло, и опустилась тишина. — Что тебе нужно?

Бальтазар облизал губы. Вряд ли нужно говорить, что он всегда тщательно подбирал слова.

— Мне нужна ваша…

— Разве твоя мать не учила тебя вежливости?

— Я никогда не знал матери, — прошептал он.

— Это многое объясняет. Когда просишь об услуге, смотри на меня.

— Я не смею, — прошептал он, чувствуя хруст замёрзших на щеках слёз. Он видел перед собой её ноги на покрытой инеем траве, её пальцы, словно птичьи, цвета крови из перерезанного горла, когти, длинные, как кинжалы, расписанные тускло блестевшими золотыми узорами. — Дабы ваша неземная красота не свела меня с ума.

— М-м-м-м-м. — Она поправила крылья, загремев перьями. — Мне нравится. Вот бы такая восхитительная лесть всегда была под рукой.

— Я предлагаю вам это, и даже больше. — Он опустился на колени и сложил руки. — Если освободите меня от моих уз.

Шаксеп поцыкала языком — цык-цык-цык — и каждый звук был словно гвоздь в его голову.

— Я предпочитаю порабощать людей, мужчина-дитя. Если я освобожу тебя от этих оков, то тебе придётся носить гораздо более тяжёлые. Это будет вечный долг передо мной.

— Но эти цепи, — удалось ему прохрипеть, протягивая дрожащую руку, чтобы продемонстрировать ожог на запястье, — я выберу сам.

— Только не говори потом… что я тебя не предупреждала. А теперь… — он почувствовал, как она наклонилась к нему, и едва удержался, чтобы тут же не опорожниться. — Дай… ка… взглянуть. — Повеяло сильным холодом, и все волоски у него в носу замёрзли. Но хуже холода был кромешный ужас и восторженный трепет от близости к силе из-за пределов мира. К силе, перед которой преклоняются законы мироздания. К силе, способной бросить вызов самим ангелам…

— Нет. — Раздалось раздражённое фырканье. — Прости. Не могу тебе помочь. Только не с этим.

— Постойте… — шепнул Бальтазар. — Что?

— Я могу сделать тебя безгранично богатым, или обратить твоих врагов в соль, или что там ещё? Да практически что угодно. Только… не это.

— Но… вы же…

— Герцогиня Преисподней, да, но есть законы, и есть пределы. — Шаксеп вздохнула, словно зимний ветер дунул, её крылья содрогнулись, и полетела золотая пыль. — Честолюбивые вечно понимают слишком поздно, что сила — это клетка, Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Вы не можете? — пробормотал он. — Вы? Не можете?

— Ты думаешь, мне это нравится? — её голос снова загромыхал, и он съёжился в её громадной тени. — Я же тут целую речь толкнула, «жадность — великий голод», и всё такое.

Бальтазар невольно бросил взгляд, когда она отвернулась. Мельком увидел её спину, алые узлы мышц меж громадных теней от крыльев, покрытых золотыми отметинами, кольцами, стрелами, символами, гипнотическими спиралями невероятной геометрии, и в центре — огромная рана, бесконечно плачущая расплавленным золотом. Демоница остановилась в дверях, звеня цепями, коронами и браслетами, и оглянулась. А Бальтазар тут же отвёл глаза, дабы не встретиться с ней взглядом и не увидеть там ответы на вопросы, о которых смертный и задумываться не должен, чтобы тут же не сойти с ума.

— А вот душа меня заинтересовала, — сказала она. — Действительно, неплохая. Так что ты это… зови. Если что-нибудь понадобится.

Дверь закрылась, и солнце засветило так резко, словно по щелчку пальцев. И снова стоял приятный вечер, с пчёлами, птичками и всем прочим, и тёплый закат ласкал розовым светом западные холмы.

Единственным изменением стали разбросанные повсюду чёрные перья. Чёрные перья и золотая пыль.

— О Боже, — хныкнула Батиста, проползла немного по траве, и её шумно стошнило.

— Что ты наделал? — прорычал барон Рикард, схватив Бальтазара за плечи и яростно тряся.

Бальтазар его почти не видел. Почти не слышал.

— Она не может, — прошептал он, держа запястье и глядя на ожёг.

— Я видел её, — прошептал Якоб. По его лицу текли слёзы, а глаза смотрели на пустой арочный проход, в котором не осталось ничего, кроме заката. — Я видел её.

— Даже Шаксеп… — выдохнул Бальтазар, — не может. — Он удивлённо моргнул, глядя в лицо барону Рикарду. — Тут наверняка какая-то уловка… не могла же это и правда быть она!

— Не она? — взвизгнула Батиста. — Да тут всё усыпано демоническими перьями! — и она яростно махнула рукой на разбросанные по траве обсидиановые перья, которые уже таяли, превращаясь в чёрные переливчатые пятна смолы.

— Значит, она заключила другую сделку, — проворчал Бальтазар. — Наверное, с кардиналом Бок… чтобы обмануть меня!

— Ну конечно, кардинал заключила сделку с демоном, — пробурчала Батиста, — потому что ты настолько важен! Какой же ты тупой болван!

— Я узна́ю… — прошептал Бальтазар, рассеянно почёсывая запястье. — Доберусь до самой сути. Я узна́ю. Я должен.

— Беда умных людей в том, — проворчал Якоб, вытирая слёзы на покрытом шрамами лице рукой, покрытой шрамами, — что они думают, будто всё должно быть умным. — Он оглядел Бальтазара. — А тут всё просто. Нет никаких тайных планов. Никаких уловок. Связывание Папы Бенедикты слишком сильно даже для герцогини Ада.

— О-о, разумеется! — презрительно вскричал Бальтазар. — Потому что, надо полагать, это нелепое дитя — на самом деле второе пришествие Спасительницы, и, следовательно, её жалкое связывание — это слова самого Бога!

Шутка, конечно. Самая нелепая шутка из всех, что он мог придумать. Но никто не засмеялся. Батиста сердито уставилась на него, вытирая губы. Якоб зыркнул на него, уставив руки в бока. Даже на губах вечно усмехавшегося барона Рикард не было ни тени улыбки.

— Погодите… — Бальтазар нерешительно шагнул назад, на загривке у него встали дыбом все волосы. — Неужели вы и правда верите… — он уставился на барона Рикарда, уж точно наименее доверчивого и всех встреченных Бальтазаром существ. — Неужели и ты правда в это веришь?

— У меня ещё оставались сомнения. — Вампир кончиком языка лизнул заострённый зуб. — До сих пор. Но безумные крайности твоих усилий в попытках доказать, что связывание можно разбить, доказали прямо противоположное. Шаксеп не смогла. — Он беспомощно пожал плечами. — А какая сила выше?

У Бальтазара закружилась голова. Он отчаянно хотел поспорить. Окатить презрением. Он открыл рот, но все слова застряли в горле. В итоге он заставил себя пронзительно хохотнуть, и из всех фальшивых смешков за день этот получился самым неубедительным.

— Что ж, если Спасительница снова ходит среди нас, — он хотел едко усмехнуться, но вышел отчаянный писк, — значит Страшный Суд уже близок!

Тишина тянулась.

— Наконец-то, — проворчал Якоб из Торна, устало отворачиваясь. — До него дошло.