В других обстоятельствах Бальтазар наслаждался бы такой пышностью и церемониями.

Графиня Йованка, блистая драгоценностями, мучительно прямо сидела в дамском седле на роскошном сером коне, столь же высоченном, насколько сама она была крошечной. Процессия с почти оскорбительной неспешностью двигалась к стоячим камням, где в тени изумрудного балдахина на позолоченных столбах установили большой отполированный стол, будто взятый из обеденного зала какого-то за́мка. Графиня была алмазным наконечником клина солдат и слуг, писарей и сановников, воинов и фрейлин, облачённых в лучшие наряды. Особенно синкелл Игнатий — он сменил свой и без того высокий головной убор на другой, усыпанный самоцветами, который враги легко могли принять за приближающуюся осадную башню. Тем временем делегация противника с такой же серьёзностью шествовала по противоположному склону, не уступая ни по численности, ни по роскоши — вымпелы хлопали на ветру, звенела сбруя, на начищенных доспехах сверкали отсветы, и блестела золотая вышивка.

Увы, если именно такую блистательную публику хочется видеть на своём триумфе, то она же — последнее, что хотелось бы иметь свидетелями позорной деградации. Сапоги Бальтазара, отобранные у грабителя могил, разваливались и хлюпали. Снятая с трупа рубаха, покрытая пятнами беличьего жира, заскорузла от грязи и кишела вшами мертвеца. Голодный и немытый, на пределе физического и эмоционального истощения, Бальтазар всё сильнее напоминал помощника золотаря, чем одного из ведущих магических практиков Европы.

И вот так он уныло брёл за графиней и её свитой через внешнее кольцо камней — каждый выше человека, — а потом через внутреннее кольцо — ещё вдвое выше. И глядя на полевые цветы в трещинках, Бальтазар почувствовал то самое подрагивание всех волосков, покалывание в кончиках пальцев, восхитительное присутствие силы. В этом месте обыденное соприкасалось с мистическим, усиливались многие виды магии, сходились энергетические течения земли, и границы между мирами были тоньше всего. Когда-то он переполнился бы волнением от всех открывшихся возможностей. Теперь же Бальтазар чувствовал только бесконечный гнёт ненасытного папского связывания, терзавшего его пищеварительный тракт.

Граф Радосав натянул поводья, заставив вороного жеребца встать на дыбы. В пику его напыщенности графиня Йованка остановила своего коня с достойной сдержанностью. Два аристократа смотрели друг на друга с противоположных сторон кольца стоящих камней на виду у своих огромных армий. Колыхалась трава, развевался на ветру балдахин. Защебетала потревоженная птица, гнездившаяся где-то среди камней. Бальтазар подавил отрыжку.

Каждый член раздутых свит будто бы по негласному соглашению выбрал себе противника, на которого сердито таращился. Игнатий, прищурившись, скрестил взор со священницей в столь же роскошном облачении. Бальтазар оглядывал мрачные лица, как вдруг потрясённо узнал среди них знакомые и тихонько потянул Батисту за рукав.

— Угу, — шепнула она. — Парочка самых неубиваемых ублюдков.

Потому что там, в хвосте свиты графа Радосава, околачивались Якоб из Торна — с лицом ещё более каменным, чем на памяти Бальтазара, — и барон Рикард — с виду ещё моложе, чем в их прошлую встречу. Вампир беспечно коснулся двумя пальцами виска в знак приветствия.

— Приступим, — прорычал Радосав, соскакивая с седла, поправил усыпанный драгоценными камнями пояс с мечом и зашагал к столу.

Графиня Йованка щёлкнула пальцами. Один пехотинец бросился на четвереньки, подставив спину, как ступеньку. Ещё двое протянули руки и спустили графиню с седла, словно ангела с неба, а пара фрейлин подхватила уголки шлейфа, и тот скользил по траве, пока она фланировала к столу.

— Ну и показуху они устроили, — прошептал Бальтазар.

— О-о, это ещё что, — сказала Батиста. — Видел бы ты мирные переговоры между королевами-близнецами Франкии и императором Бургундии. Длились три месяца.

— И ты была там?

— Нейтральный наблюдатель от герцогини Аквитании.

Бальтазар кисло покачал головой.

— Вот вечно тебе надо всех превзойти, да?

— Мне не надо. — Батиста скромно обмахивалась шляпой, развевая непослушные локоны. — Так само получается.

Граф Радосав глухо ударил кулаками в перчатках по блестящему столу, и сердито посмотрел, презрительно скривив губу. Графиня Йованка вздохнула, изучая свои ногти, а потом властно вскинув голову, встретилась с ним взглядом, ухмыльнувшись не менее презрительно.

— Муж, — прошипела она.

— Жена, — прорычал граф.

Бальтазар нахмурился.

— Погодите… что?

* * *

— Погодите… что? — буркнул Якоб. Он уже потерял счёт переговорам, на которых присутствовал. Часто — испытывая разочарование по окончании сражения. Иногда — пытаясь его возобновить. Но никогда ему не доводилось побывать на мирных переговорах между супругами.

Барон Рикард поднял брови.

— А я-то думал, все знают?

— Не все из нас настолько чувствительны к романтике, — пробормотал Якоб, и с горечью добавил: — мало практики, наверное…

— Я всегда был болезненно чувствителен к романтике, — сказал барон, когда Радосав плюхнулся на стул и уставился на жену. — И, чувствую, здесь один из тех случаев, когда сложно сказать, где кончается любовь и начинается ненависть, — графиня Йованка уселась на стул напротив и уставилась на мужа, вскинув подбородок. — У нас с Лукрецией всё было очень похоже. Как кошка с собакой, только дом побольше и значительно бо́льший сопутствующий ущерб. Так много разногласий. А какие апокалиптические споры! Но примирения… — барон Рикард прикрыл глаза. — Она была безжалостной, безрассудной, самолюбивой змеёй. Боже, как я по ней скучаю.

Синкелл Игнатий с грохотом вывалил на стол кучу увесистых книг в кожаных переплётах, а мать Винченца развернула огромную карту.

— Чувствую, они здесь надолго. — Якоб скрестил руки и переступил с ноги на ногу в тщетной попытке унять боль в бёдрах.

— Церкви Востока и Запада сильнее настоящих битв любят только затяжные тяжбы, — проговорил барон Рикард, — но взгляни на светлую сторону.

— А есть и светлая?

Вампир наклонился и прошептал:

— Вряд ли у нас с тобой кончится время.

День всё тянулся. Солнце взбиралось всё выше. По траве ползла тень от балдахина, по столу расползались документы, а пара священников жестоко спорила по поводу каждой детали. Остроту и резкость их словесной дуэли подчёркивало шипение графини и рычание графа. Если с кафедр обе Церкви восхваляли щедрость Спасительницы, то за столом переговоров не уступали ни пяди.

Граф Радосав послал за вином себе, выпил и стал ещё мрачнее. Потом устал пить один и послал за вином для всех. Из-за обета воздержания Якоб, как всегда, отказался, и теперь, как всегда, смотрел на то, как пьют остальные, и горько сожалел о своих обетах. Как всегда.

Его настрой не смягчился, зато остальные потихоньку расслаблялись. Стражники перестали стоять по стойке смирно, потом прислонились к камням, потом развалились на траве, отложив оружие, затем шлемы, а после перемешались и стали приветствовать старых товарищей на другой стороне.

— Якоб, старая сволочь! — крикнула Батиста, подходя ближе и обмахиваясь шляпой. — Не ожидала тебя здесь встретить.

— Батиста. — Якоб кивнул, насколько позволяла одеревеневшая шея. — Рад, что ты жива.

Они немного помолчали, глядя, как мать Винченца рисует на своей карте границы, а синкелл Игнатий вскидывает руки в показном отвращении.

— В этом месте тебе бы сказать, как ты рада, что я жив, — сказал Якоб.

Батиста пожала плечами.

— Ты всегда живой. Как ты оказался в свите графа?

— Как обычно. Положили как мертвеца в труповозку, а потом вампир уговорил его на это. А как ты оказалась в услужении графини?

— О-о, она старая подруга.

— У тебя вечно полно друзей, — сказал Якоб, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

— Всё равно повезло её здесь встретить.

— Вечно тебе везёт, — сказал Якоб, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

— Что ты называешь удачей, я называю тщательной подготовкой, здоровой осторожностью и умением никогда не высовываться.

— Мы — часовня святой Целесообразности. Мы всегда высовываемся. — Якоб оглянулся на Бальтазара, который смотрел на своё обожжённое запястье с самым унылым выражением на лице. — Вижу, ты сохранила жизнь нашему магу.

— Он в этом не помогал. Ещё пара дней, и я бы сама его прибила.

— И никто бы тебя не осудил. — Якоб чуть понизил голос. — Если связывание его беспокоит, значит принцесса Алексия ещё жива.

— Похоже на то, — шепнула Батиста. — Он считает, что может придумать ритуал, чтобы отыскать её. Здесь. У этих камней.

— На него можно рассчитывать?

— А какой у нас выбор?

— Как обычно, — сказал Якоб. — То есть никакого.

— Мы — часовня святой Целесообразности. У нас никогда нет выбора.

— Далее… — мать Винченца скрежетнула пером, вычёркивая очередной пункт из своего длинного списка, — вопрос о спорном пастбище между рекой и святилищем святого Петара Слепого…

Графиня Йованка выпрямилась.

— Я хочу пастбище!

— Ваше превосходительство? — синкелл Игнатий провёл чернильным пальцем по списку в книге. — Оно не имеет значения. Всего-то три акра земли…

— Оно имеет… — графиня бросила взгляд на мужа. — Сентиментальную ценность.

Граф Радосав поставил кубок.

— Мы там повстречались. На берегу росли какие-то древние ивы. — Его лицо едва заметно смягчилось. — Очаровательное местечко.

Графиня Йованка сглотнула.

— Вы говорили, что это любимое место вашей матери.

— Она хотела, чтобы её там похоронили, но…

Графиня нежно вложила руку в ладонь Игнатия.

— Я хочу пастбище… — тихо сказала она, глядя на мужа. — Чтобы срубить эти ивы и сжечь. — Она оскалила зубы и рявкнула эти слова через стол. — Как ты сжёг мой город, говнюк!

— Помоги нам Спасительница, — застонала Батиста, закрыв голову руками.

— Чёрт вас побери, мадам! — взорвался граф, вскочив так, что стул отлетел назад. — Как можно заключить мир с такой проклятущей гарпией?

— Чёрт вас побери, сэр! — заверещала графиня, рубанув воздух рукой так, что едва не попала по лицу своего стражника. — Я не пойду на уступки желчному куркулю! — она бросилась мимо синкелла Игнатия и властно зашагала вдоль стола, а фрейлины наперегонки старались поймать её шлейф.

— Сохраняйте спокойствие… — умоляла мать Винченца, но граф её оттолкнул и зашагал вдоль стола, не отрывая взгляда от жены.

— Ой-ёй, — пробормотал барон Рикард, поднимаясь на локтях. До этого он лежал на траве, подложив руки под голову, и наблюдал за облаками.

Повсюду вокруг камней стражники, уже было отбросившие мысли об убийстве и предвкушавшие мирный денёк, недовольно зашевелились. Руки в перчатках сжимались на рукоятях, просовывались в ремни щитов, приподнимали клинки в ножнах.

— Ой-ёй, — прошептал Якоб. Подходило время. Переломный момент, после которого всё покатится в пропасть. Он уже чувствовал приближение насилия, как старый моряк чувствует шторм за пару вздохов до того, как дождь забарабанит по палубе.

— Меня устроит лишь ваша полная капитуляция! — взревел граф, обходя край стола и приближаясь к жене. Позади него один из его офицеров нервно поднял руку в сторону выстроившихся на холме солдат, готовый отдать сигнал к атаке.

— Капитуляция? — усмехнулась графиня, шагая к мужу. — Ха! Я раздавлю вас каблуком!

Вооружённые слуги едва заметно приблизились. Безоружные — едва заметно отступили.

— Ой-ёй, — сказала Батиста.

— Вы будете умолять о пощаде! — прорычал граф Радосав.

— Вы взвоете о прощении! — прошипела графиня Йованка.

Все стискивали зубы, шептали молитвы, сжимали ягодицы. Граф злобно смотрел на жену сверху-вниз, величественно раздувая ноздри. Графиня сердито смотрела на мужа снизу-вверх, властно вздымая грудь.

На один жуткий миг мир затаил дыхание.

А потом снова чирикнула та птица, и графиня Йованка схватила мужа за ворот, а он обхватил её декоративный нагрудник, и они притянули друг друга в крепкие объятья и принялись яростно обниматься, не обращая внимания на священников, свиту, армии и всех остальных.

Якоб поднял брови.

— Это было неожиданно.

— Не для чувствительных к романтике, — сказал барон Рикард и лёг обратно.

Две свиты разом выдохнули. Люди по обе стороны пожимали плечами и закатывали глаза. Мечи убирались. Кровопролития удалось избежать.

Якоб отпустил рукоять меча, попытался унять боль в пальцах и вздохнул от облегчения. Или то было разочарование?

Муж с женой на мгновение разомкнулись, только чтобы взглянуть друг другу в глаза.

— Я люблю тебя, дурачок, — выплюнула графиня.

— Боже мой, я люблю тебя, — прорычал граф.

И они снова принялись целоваться. Синкелл Игнатий взглянул на мать Винченцу.

— Наверное, стоит отправиться в часовню святой Глории и обсудить последние детали?

Мать Винченца устало махнула рукой.

— Непременно.

Батиста хмуро посмотрела на свои пальцы, а потом на армии, собранные на склонах, беззвучно шевеля губами.

— О чём задумалась? — спросил Якоб.

— Прикидываю цену: каждый человек, кольчуга, алебарда, меч, кинжал, лошадь, палатка, провиант на несколько месяцев… — она приподняла свою шляпу. — И думаю, сколько всё это стоит.

— Моя жена Лукреция как-то раз отправилась на войну, — проговорил барон Рикард, — вопреки моему совету, замечу. Всего мы сражались примерно полбитвы и, так уж вышло, победили, но это всё равно оказалось совершенно разорительным. Иногда я думаю о том, сколько мы могли бы декорировать на те же деньги, и это меня ужасно печалит. — Он вскинул руку, словно прикасаясь к чему-то прекрасному. — Я хотел взять для драпировки стен парчу такого малинового оттенка, что не передать словами, но пришлось отказаться. — И он промокнул пальцем глаз.

Радосав поднял Йованку, а она обхватила его ногами, запустила пальцы в его волосы, и их губы слились в дуэте приглушённых хрипов и стонов. Он качнулся назад и врезался в стол, уронив пару кубков, вино из которых залило карты.

— Эти двое начали войну… — Бальтазар смотрел на них, скрестив руки, — … сеяли огонь и убийства по всей земле, о которой должны были заботиться, несли невиданные смерти и разрушение… из-за любовной ссоры?

Барон Рикард откинул голову, разглядывая облака.

— И при этом нас называют чудовищами.