— Я…

Брат Диас отпустил подол своей рясы, которую до этого был вынужден подобрать до колен, как взволнованная невеста, опоздавшая на свадьбу, когда метался по лабиринту коридоров Небесного дворца, где под грохот шагов по зеркально отполированному мрамору его паника поднималась на новые вершины.

— Я… я… — он поскользнулся на пятне свежей слюны, где группа высокопоставленных кающихся начисто вылизывала пол, и подумал, что, возможно, потянул что-то в области паха. Всё это было очень далеко от того величавого достоинства, с которым он мечтал шествовать по этим освящённым залам, чтобы его наконец-то признали. Боже, у него голова шла кругом. Неужели он теряет сознание? Он умирает?

— Брат Эдуардо Диас? — спросила очень высокая секретарша.

Имя показалось знакомым.

— Наверное… — он опёрся на стол обоими кулаками, пытаясь сдержать хрипы и выглядеть достойным уважаемого поста в центре церковной иерархии. — И я могу только… извиниться… за опоздание. — Героическим усилием ему удалось сдержать рвоту. — На день святого Эльфрика собралась чёртова толпа подагриков! А кучер…

— Вы рано.

— … вообще не помогал, и я… Что?

Секретарша пожала плечами.

— Это Святой Город, брат Диас. Каждый день — праздник по меньшей мере одного святого, и все всегда опаздывают. С учётом этого мы сдвигаем все встречи.

Диас вздохнул с облегчением. Пресвятая Беатриса всё-таки помогла ему! Он бы рухнул на колени со слезами благодарности, если бы не боялся, что больше никогда не поднимется.

— Но не волнуйтесь. — Секретарша спустилась с очень высокого, должно быть, табурета, и оказалась на удивление низенькой. — Кардинал Жижка освободила своё расписание и попросила, чтобы вас проводили сразу же по прибытии. — И она театральным жестом указала на дверь.

На скамье рядом с дверью сидел крупный мужчина с каменным лицом и скрюченными пальцами, вероятно, ожидавший своего собеседования. Он не сводил серых глаз с брата Диаса и сидел настолько идеально неподвижно, что, казалось, будто Небесный дворец построили прямо вокруг него. За короткими железно-седыми волосами виднелись два огромных шрама, за короткой железно-седой бородой — не меньше трёх, а седые брови и вовсе представляли собой скорее шрамы, чем брови. Он был похож на человека, который полвека подряд катился с горы. Возможно, с горы из топоров.

— Подождите, — пробормотал брат Диас, — кардинал Жижка?

— Да.

— Я думал, что встречаюсь с Её Святейшеством Папой… чтобы мне назначили приход…

— Нет.

Неужели дела начинают идти на поправку? Её Святейшество, конечно, Сердце Церкви, но она каждый день раздаёт тысячу незначительных должностей, постов и благословений целой веренице незначительных священников, монахов и монахинь, и, скорее всего, задумывается при этом так же мало, как сборщик винограда над каждой виноградиной.

А вот встреча с кардиналом Жижкой, главой Земной курии — совсем другое дело. Она была бесспорной хозяйкой разросшегося бюрократического аппарата и колоссальных доходов Церкви. Она принимала к сведению только то, что заслуживало внимания. И она освободила расписание…

— Ну что ж… — брат Диас вытер пот со лба, тронул распухшую губу, поправил перекошенную рясу и — впервые с тех пор, как вошёл в ворота Святого Города, — улыбнулся. Начинало казаться, что пресвятая Беатриса, возможно, превзошла саму себя. — Объявите же меня!

Кабинет кардинала Жижки — вершина духовной власти — несколько разочаровывал. Огромное по меркам сельского монаха помещение казалось очень тесным из-за ощетинившихся кисточками, маркерами и печатями головокружительных кип бумаг, разложенных на скамьях по обе стороны, точно враждующие армии, готовые к сражению. Брат Диас ожидал на каждом углу увидеть великолепие: фрески, бархат и мрамор с позолоченными херувимами. Но мебель, втиснутую на полоску между теми одинаковыми утёсами бюрократии, можно было назвать скучной и функциональной. Задняя стена представляла собой пустое пространство из камня, который странно рябил, словно расплавился, начал стекать, а затем застыл — предположительно, это были остатки тех древних руин, на которых построили Небесный дворец. Единственным украшением служила небольшая и довольно жестокая картина с изображением бичевания святого Варнавы.

Первый взгляд на кардинала Жижку, честно говоря, тоже вызывал некоторое разочарование. Эта крепкая женщина с копной седых волос брала бумаги из стопки слева от себя, с досадной неаккуратностью подписывала их, а затем складывала в стопку справа. Свою кардинальскую золотую цепь она, похоже, повесила на один из штырей на спинке стула, а багровое облачение спереди украшала россыпь крошек.

Если бы не красная кардинальская шляпа, брошенная на стол вверх полями, можно было бы решить, что это кабинет какого-нибудь младшего писаря, который занимается своими будничными писарскими делами. Тем не менее, как сказала бы мать брата Диаса, это не оправдание для того, чтобы опускать свои собственные стандарты.

— Ваше высокопреосвященство, — произнёс он, отвесив свой лучший формальный поклон.

И совершенно впустую, поскольку кардинал даже глаз не подняла от своих бумаг.

— Брат Диас, — процедила она. — Как вам Святой Город?

— Это средоточие… — он вежливо прокашлялся. — Удивительной духовности?

— О, без сомнения. Где ещё можно купить сушёный хрен святого Евстафия в трёх разных лавках на расстоянии мили друг от друга?

Брат Диас совершенно не понимал, воспринимать ли это как шутку или как серьёзное обвинение, и в итоге постарался отреагировать как на то и на другое разом — ухмыльнувшись и покачав головой, он пробормотал:

— Воистину, чудо…

К счастью, кардинал по-прежнему не поднимала глаз.

— Ваш аббат очень лестно о вас отзывается… — уж конечно, чёрт побери, после всех тех услуг, которые оказал ему брат Диас. — Он говорит, что вы самый многообещающий администратор из всех, кого видел его монастырь за последние годы.

— Он оказывает мне слишком большую честь, ваше высокопреосвященство. — Брат Диас облизнул губы при мысли о том, что ему предстоит вырваться на свободу из удушающих рамок этого самого монастыря и получить всё, что он заслужил. — Но я буду стараться служить вам и Её Святейшеству в любом качестве, в каком только пожелаете, до самых пределов…

Он вздрогнул от грохота захлопнувшейся позади двери и, обернувшись, увидел, что седой человек со шрамом, сидевший на скамье у входа, зашёл вслед за ним в кабинет кардинала. Оскалив побитые зубы, тот опустился на один из жёстких стульев перед её столом.

— До самых пределов… — неуверенно продолжал брат Диас, — моих возможностей…

— Это очень утешает. — Её высокопреосвященство, наконец, отбросила перо, аккуратно положила последний документ на стопку, потёрла друг о друга заляпанные чернилами пальцы и подняла глаза.

Брат Диас сглотнул. Кардинал Жижка могла похвастаться скромным кабинетом, унылой мебелью и перепачканными пальцами младшего писаря. Но её глаза были глазами дракона. Очень грозного, который не терпел дураков.

— Это Якоб из Торна, — сказала она, кивнув на новоприбывшего. В коридоре это рубленое лицо вызывало беспокойство, но теперь, вмешавшись в личное собеседование брата Диаса, оно стало просто пугающим. Так же нищий в дверях вызовет лишь отвращение, но если окажется в вашей постели, то это станет поводом для серьёзной тревоги.

— Он — рыцарь-тамплиер, поклявшийся служить Её Святейшеству, — сказала кардинал Жижка, что совершенно ничего не объясняло и тем более не успокаивало. — Человек с огромным опытом.

— Огромным. — Единственное слово проскрежетало из неподвижного рта рыцаря, словно горсть старого гравия между новыми мельничными жерновами.

— Его наставления и советы, не говоря уже о мече, будут для вас бесценны.

— Его… мече? — брат Диас уже не понимал, куда заведёт это собеседование, но ему совершенно не нравилась мысль о том, что, когда он туда попадёт, ему может понадобиться меч.

Кардинал Жижка слегка сузила глаза.

— Мы живём в мире, полном опасностей, — сказала она.

— Да? — спросил брат Диас, а затем, поразмыслив, сменил вопрос на грустное наблюдение: — Да. — И, наконец, на мрачное утверждение: — Да. — Конечно, не лично в его случае.

Он жил в маленькой, но на самом деле — и теперь он действительно так подумал — довольно уютной келье с видом на море, в окна которой задувал свежий ветерок и приносил в это время года сильный запах можжевельника. И у него закралось подозрение, что запах можжевельника не входит в число опасностей, о которых говорила кардинал. Это подозрение слишком скоро подтвердилось.

— Восточная и Западная церкви пребывают в расколе. — Казалось, её высокопреосвященство смотрела через голову брата Диаса прямо в даль, переполненную угрозами.

— Насколько я понимаю, пятнадцатый Вселенский собор не смог разрешить спорные вопросы, — посетовал брат Диас, надеясь произвести впечатление своими познаниями в текущих событиях и богословии одновременно. Он знал, что в Восточной церкви духовенство — мужчины, что они носят колесо, а не круг, что идёт яростный спор о дате Пасхи, но, честно говоря, почти не понимал, в чём заключаются более глубокие разногласия. Нынче мало кто понимал.

— Многие цепкие князья Европы пренебрегают своими святыми обязанностями и грызутся за земную власть.

Брат Диас благочестиво закатил глаза к потолку.

— Все они предстанут перед судом в мире ином.

— Я бы предпочла, чтобы они предстали перед ним гораздо раньше, — сказала кардинал Жижка, и в её голосе прозвучали нотки, от которых у Диаса зашевелились волосы на руках. — Тем временем нас одолевают настоящие полчища разнообразных чудовищ, бесов, троллей, ведьм, колдунов и прочих практиков многоликого Чёрного Искусства.

Брат Диас не находил слов, и довольствовался тем, что осенил грудь круговым знамением.

— Не говоря уже о более дьявольских силах, которые замышляют гибель всего сущего из вечной воющей ночи за пределами мира.

— Демоны, ваше высокопреосвященство? — прошептал брат Диас, ещё воодушевлённее осеняя себя кру́гом.

— И, разумеется, апокалиптическая угроза эльфов. Они не останутся в Святой Земле навсегда. Враги Божьи снова хлынут с востока, неся с собой нечестивый огонь, нечистый яд и проклятый аппетит.

— Будь они прокляты, — скривился брат Диас, которому уже грозила опасность появления круга на передней части рясы. — Это точно, ваше высокопреосвященство?

— Оракулы Небесного хора не оставили никаких сомнений. Мы живём в мире, погружённом во тьму, в котором наша Церковь — единственный источник света. Единственная надежда человечества. Можем ли мы, праведники, допустить, чтобы этот свет погасили?

Тут ответить было легко.

— Ни в коем случае, ваше высокопреосвященство, — сказал брат Диас, энергично покачав головой.

— И в этой битве того, что можно назвать лишь добром, против того, что можно назвать только злом, поражение немыслимо.

— Совершенно верно, ваше высокопреосвященство, — энергично кивнул брат Диас.

— Когда на кону стоит творение Божье и каждая душа в нём, сдержанность была бы безумием. Сдержанность была бы подлым пренебрежением нашим святым долгом. Сдержанность была бы грехом.

У брата Диаса закралось подозрение, что он каким-то образом ступает на зыбкую богословскую почву, как неуклюжий медведь, который погнался за кроликами по едва замёрзшему озеру.

— Ну…

— Наступает момент, когда ставки настолько высоки, что моральные возражения сами становятся аморальными.

— Становятся? То есть — становятся? То есть — становятся. Правда?

Кардинал Жижка улыбнулась. Улыбка почему-то тревожила сильнее, чем её хмурый взгляд.

— Вам известно о часовне святой Целесообразности?

— Я… вряд ли мне…

— Это одна из тринадцати часовен Небесного дворца. Одна из старейших. Такая же старая, как и сама Церковь.

— Я полагал, что есть двенадцать часовен, по одной на каждую из Двенадцати Добродетелей…

— Иногда некоторые прискорбные факты необходимо прикрыть завесой. Но здесь, в самом сердце Церкви, мы должны смотреть дальше простой видимости добродетели. Мы должны принимать мир таким, какой он есть, используя все доступные средства.

А если это своего рода испытание? Боже, брат Диас надеялся на это. Но если так, то он не имел ни малейшего представления о том, как его пройти.

— Я… э-э…

— Церковь, конечно, должна оставаться верной учениям нашей Спасительницы. Но есть задачи, которые необходимо решать, и есть методы, для которых верные и неподкупные… не годятся.

Брат Диас полагал, что если сильно прищуриться, то утверждать такое можно, но сам этого совершенно не хотел. Он бросил взгляд на Якоба из Торна, но легче совсем не стало. Тот выглядел как человек, чьи методы заслуживают глубокого осуждения.

— Я не уверен, что полностью понимаю…

— Такие задачи при помощи таких методов выполняет паства часовни святой Целесообразности.

— Паства?

— Под руководством викария. — И Жижка многозначительно подняла брови.

Брат Диас невольно приподнял брови в ответ и нерешительно прикоснулся кончиком пальца к своей груди.

— Её Святейшество выбрала вас для этой чести. Батиста представит вас вашим подопечным.

Брат Диас снова обернулся и увидел женщину, которая, скрестив руки, прислонилась к стене позади него. Он не знал, вошла ли она бесшумно или стояла здесь всё это время, впрочем, любой из этих вариантов ему совершенно не нравился. Её происхождение было трудно определить — он предположил, что какое-то из многочисленных побережий Средиземного моря, — и она показалась ему столь же неприятной, как и Якоб из Торна, но противоположного сорта. Её одежда выглядела настолько же яркой, насколько у рыцаря — безвкусной, а широкое лицо — столь же выразительным, как у того — суровым. У неё тоже имелись шрамы. Один пересекал губы. Другой был под уголком глаза, что навевало мысли о капле слезы, которая удивительно не сочеталась с весёлой усмешкой, постоянно витавшей в уголках её рта.

Смахнув шляпу с золотой каймой, она так низко поклонилась, что тёмные локоны коснулись плитки, а затем прислонилась обратно и закинула один сапог с золотой пряжкой на другой, демонстрируя беззаботность, которая казалась совершенно оскорбительной в свете нарастающей паники брата Диаса.

— Она… из моей паствы? — промямлил он.

Усмешка расплылась в ухмылку.

— Бе-е-е, — сказала она.

— Батисту в уникальном контексте часовни можно назвать… — кардинал Жижка помолчала, глядя на неё. — Мирская священница?

Якоб из Торна издал странное фырканье. Если бы оно слетело с любого другого лица, то брат Диас счёл бы его смешком.

— Я несколько недель прожила в женском монастыре, и это в моей жизни ближе всего к посвящению в сан. — Батиста с трудом заправила непокорные волосы обратно под шляпу, оставив несколько болтающихся локонов. — Монахинь это не устраивало, но им были нужны деньги.

— Монахиням? — спросил брат Диас.

— Монахиням нужно выпить, брат, как и всем остальным. Возможно, даже немного больше. Я имела честь помогать нескольким бывшим викариям часовни, включая вашу предшественницу.

— Помогать как? — спросил брат Диас, скорее опасаясь ответа.

Ухмылка Батисты превратилась в улыбку. За шрамом на губах у неё блестели два золотых зуба, верхний и нижний.

— Любым целесообразным способом.

— Кажется, вы озадачены, — сказала её высокопреосвященство.

Озадачен — это ещё мягко сказано. Брат Диас не понимал, во что ввязался, а тем более как, но у него появилось сильное чувство, что ему хочется выбраться, и если не сделать этого в ближайшее время, то будет уже слишком поздно.

— Ну, вы знаете… мой конёк на самом деле… в основном… бюрократия? — каменное пространство без окон за спиной кардинала Жижки становилось похожим на тюремную камеру. — Я реорганизовал книги. В библиотеке. В монастыре. Это был мой большой… вклад. — Сейчас он старался свести к минимуму те самые достижения, которые прежде несколько месяцев безбожно раздувал. — Счета. Бумажная работа. Переговоры о правах на пастбища и так далее. Чернильные пальцы. — Он хихикнул, но больше никто не засмеялся, и смех умер почти такой же мучительной смертью, как и смех святого Варнавы в простой рамке на стене. — Итак… — он махнул рукой в сторону Якоба из Торна, — рыцари и… — он сделал жест в сторону Батисты, — э-э… — тут он понял, что понятия не имеет, как её называть, и сдался, — и дьяволы в воющей ночи за пределами мира…

— Да? — спросила кардинал Жижка с признаками растущего нетерпения.

— Все это кажется немного… за пределами моего опыта?

— Разве у святой Эваристы был опыт, когда она в пятнадцать лет взяла в руки копьё своего отца и возглавила Третий священный поход против эльфов?

— Но разве в итоге она не оказалась… немного… — Брат Диас поморщился. — Съеденной заживо?

Кардинал наморщила лоб.

— Мы ведём войну за своё существование против безжалостных врагов. Чтобы победить в войне, иногда нужно использовать оружие своих врагов. Чтобы сражаться с огнём, нужно быть готовым применить огонь.

Брат Диас поморщился ещё сильнее.

— Но разве из этого не следует, ваше высокопреосвященство, что для борьбы с дьяволами… нужно быть готовым… использовать дьяволов?

Якоб из Торна подался вперёд, обнажил зубы и с трудом встал.

— Ты понял, — проговорил он.

— Это огромная возможность. Для вашего продвижения. Для продвижения интересов Церкви. Но самое главное… — кардинал Жижка поднялась, сняла со спинки стула цепь и накинула себе на плечи. Драгоценный круг покачивался вперёд-назад. — Делать добро.

И она нахлобучила шляпу, давая понять, что собеседование завершено и его исход необратим.

— Разве не для этого мы все вступаем в Церковь?

Мать брата Диаса заставила его вступить в Церковь, чтобы избавить семью от дальнейшего позора. Но он почему-то сомневался, что именно это хотела услышать глава Земной курии. А если и было что-то в пределах опыта брата Диаса, так только говорить людям то, что они хотят услышать.

— Разумеется, — сказал он, изобразив улыбку. — Делать добро.

Что бы это ни значило, чёрт возьми.