— Вот она, — выдохнул граф Радосав, сердито глядя через долину на вражеский лагерь, — так близко, что почти можно потрогать. — И он вдавил затянутый в перчатку кулак в затянутую в перчатку ладонь. — Если повезёт, то завтра тут будет битва.

Его рыцари наперебой одобрительно захрипели, принимая мужественные позы, а мать Винченца и три монаха, таскавшие все реликварии, воинственно закивали.

Барон Рикард наклонился к Якобу.

— Вряд ли битва нам на руку, — прошептал он.

— Да, — согласился Якоб. На благосклонность такого человека, как граф Радосав, даже в спокойные времена не стоило особо надеяться. А в битве он вполне мог проиграть, или умереть, или сражаться до кровавого тупика, после которого будет не в состоянии помочь кому-либо. Даже если он одержит сокрушительную победу, ему придётся разбираться с пленными, диктовать условия и злорадствовать. Якоб видел это сотни раз. Добрые намерения нередко хоронят на кладбище поражения, но также часто они тонут в болоте победы.

В битве их надежды отыскать принцессу Алексию наверняка станут первой жертвой.

— Мир был бы со всех сторон лучше.

Барон улыбнулся.

— А-а, знаменитый голубь мира, Якоб из Торна, как всегда, стремится положить конец вражде.

Мать Винченца придерживалась противоположного мнения.

— Победа предрешена! — пропела она в небеса. — Архиепископ Изабелла лично освятила чистоту вашего дела. Вы в её молитвах, в соборе Рагузы, на заре, в полдень и на закате. — Её монахи осенили кругами грудь, коснулись пальцами реликвий и прошептали имена подходящих святых.

Якоб глубоко вздохнул и шагнул вперёд.

— Приятно знать, что все ваши солдаты, которые завтра умрут, будут умирать с благословения Церкви, и к воротам рая подойдут очищенными от грехов.

Граф Радосав хмуро посмотрел на него.

— Думаете, будут потери?

Якоб пристально посмотрел за долину. Длинные склоны влажной травы. Пасущиеся козы. Туман на дне, из которого торчат стоячие камни. Решив, что все уже смотрят на него, и тишина тянется уже достаточно долго, чтобы его слова прозвучали весомо, он заговорил:

— Ваше превосходительство, я знал много влиятельных мужей. Императоров и королей. Сражался за одних. Сражался против других. Эти люди меняли ход истории. Такие, как вы. — Граф Радосав притворился, будто ему это не польстило, но ему польстило очень сильно. Люди, рождённые в мире и роскоши, часто жаждут одобрения воинов. Якоб на это и рассчитывал. — Проблема тех, кого так любят… или так боятся… в том, что никто не говорит им горкой правды.

Граф окинул взглядом военных лизоблюдов.

— А вы скажете?

— Я принёс клятву честности. У меня нет иного выбора, кроме как говорить прямо.

— Тогда говорите честно. Я требую!

— Битва — это всегда риск. — Якоб сделал глубокий вдох и выдохнул. Пускай время подточило его силы и притупило чувства, зато хрипота добавила вздохам убедительности. — Однако, в сложившихся обстоятельствах… ваши шансы мне не нравятся.

Лицо матери Винченцы потемнело, командиры бормотали и брызгали слюной, но граф поднял руку, чтобы их успокоить.

— Отчего же?

— Я был в вашем полевом госпитале. Слышал, что говорят начистоту ваши солдаты. Они восхищаются вами и вашим делом, но кампания длится долго, и припасы иссякают. Раны и болезни подкосили их ряды. Честно говоря, они хотят домой.

— У графини Йованки люди не свежее!

Якоб оглянулся на криво поставленные палатки Радосава, а потом на вражеский лагерь через долину.

— На мой взгляд, её лагерь выглядит очень упорядоченным. Это признак высокого боевого духа и обильных припасов.

Молодые горячие рыцари зашептались о трусости — этим словом молодые горячие рыцари называют здравый смысл, — но те, кто постарше, заворчали.

Мать Винченца расстроенно фыркнула.

— Граф Радосав, я знаю вас как набожного сына Церкви, бесстрашного воина на стороне Папы. А графиня Йованка заручилась поддержкой схизматиков и бунтарей! Нельзя терпеть её Восточную ересь!

— Мир вывернулся наизнанку, — шепнул барон Рикард. — Священник ратует за войну, а рыцарь за мир.

Мать Винченца махнула на своего монаха, который держал шест с чем-то вроде позолоченного фонаря, в котором вместо свечи лежал сморщенный мозг.

— В вашем войске достойное место занимают мощи святых Василия и Григория! Как можно сомневаться в победе с такой божественной поддержкой?

— По моему опыту ведения войн… — Якоб подумал, что в этих обстоятельствах Батиста не возражала бы против использования её стиля: — … а он у меня весьма солидный… святые на стороне численности, снаряжения и выгодной позиции.

Винченца сердито посмотрела на него.

— Пускай у вас есть опыт, Якоб из Торна, но явно возраст иссушил вашу муд…

— Мать Винченца, а вы бывали в Польше? — перебил её Рикард.

— Не понимаю…

— Там подают особый сорт пельмешек. — Барон твёрдо посмотрел ей в глаза. — Потрясающе простое блюдо, и всё же… просто потрясающее.

Священница разинула рот.

— Пельмешки… говорите?

— Чистота вашей веры наводит на мысли о часовне в поместье моей жены. — Барон Рикард деликатно повёл её прочь. — Её дверь окружали кусты жимолости. Вам знаком запах жимолости?

— Ваше превосходительство. — Якоб по-товарищески положил руку на плечо графа, а другой окинул контуры земель, вероятные направления атаки. — Я знаю, человек с вашим опытом сразу это отметит, но лагерь графини расположен выше нашего. Склоны на её стороне долины круче, а тот ручей и вон те камни замедлят атаку.

— Преимущество небольшое, — усмехнулся кто-то.

Граф Радосав и сам весомо вздохнул:

— Небольшие преимущества и решают битвы.

— Я уже видел такое, — заметил Якоб, облизнув палец и подняв его. — Ветер против нас. Их стрелы полетят дальше.

— Ветер может измениться, — рявкнул один из командиров.

— Ветер может измениться? — Якоб посмотрел на него. Если годы превратили его вздохи в оружие, то уж его сердитый взгляд сделали и вовсе смертоносным. — Такова ваша стратегия?

— Но у меня есть вы! — сказал граф.

На это Якоб лишь невольно улыбнулся. Когда император Одо сомневался насчёт битвы против фламандцев, Якоб убедил его наступать. «У вас есть я», — говорил он, и вера в себя горела в нём, словно топка. «У вас есть я».

— В юности я мечтал, что один человек может склонить чашу весов истории, — проговорил Якоб. — Время научило меня, что, когда такое случается, весы могут с лёгкостью склониться как в нужную сторону, так и в другую.

Граф обернулся к долине, встревоженно потирая подбородок.

— Люди действительно измотаны. Её лагерь действительно упорядочен. И ни ландшафт, ни погода не благоприятствуют…

— А ещё у них преимущество в лошадях… — вставил один из пожилых рыцарей, едва заметно кивнув Якобу.

Граф Радосав ударил кулаком по латам на бедре.

— Боже, но я так хотел победить её!

Якоб долгие годы уговаривал миролюбивых людей на жестокость. Похоже, в наказание ему теперь приходится отговаривать воинствующих дураков. Он подошёл ближе, чтобы больше никто не услышал:

— А вы представляли, каково… быть побеждённым ею? — граф моргнул, а потом снова хмуро посмотрел через долину. — Потеря престижа. Риск для вашего безупречного имени. Хотите её унизить? — Якоб пожал плечами. — Сделайте это за столом переговоров, где ваша проницательность даст вам преимущество.

Граф Радосав вскинул подбородок, заходили желваки.

— Полагаю, так или иначе, но все битвы заканчиваются этим.

— Я всю жизнь провёл на войне, — и не одну, на самом деле, — и могу вам сказать только одно. В девяти случаях из десяти от мира можно получить намного больше.

— Но вы до сих пор носите меч, — сказал граф.

Якоб устало улыбнулся, положив руку на эфес.

— Человеку моих лет нужно на что-то опираться.