— Чёрт бы побрал эти чёртовы сапоги! — прорычал Бальтазар, прыгая на одной ноге, чтобы стащить сапог с другой и вытряхнуть из него песок, дискомфорт от которого был возмутительно несоразмерен его бесконечно малому количеству. — Это не обувь, а орудия пыток!

— Сказал человек, которого никогда не пытали, — пробормотала Батиста, покачивая зажатой в зубах травинкой.

— А тебя, надо полагать, пытали?

— Да.

Обычно, когда она делилась каким-либо аспектом своего безграничного опыта, к нему прилагалась по меньшей мере одна подробная байка. Но на этот раз последовала только тишина, и Бальтазару пришлось — что вызвало на удивление сильный дискомфорт — вообразить обстоятельства самостоятельно.

— Это… — Ужасно. Мне так жаль. Такие слова вертелись на языке, но в последний миг он решил не произносить их. В конце концов, разве она не его тюремщица? Не злейший враг? Разве не поклялся он ужасно отомстить за её многочисленные унижения? А теперь он обманом доводит себя до сочувствия! Разумеется, это исключительно ярко говорит о его всепрощающей и чуткой натуре, но гнев разгорается только ярче, когда его тянут в разные стороны. — Чёрт бы побрал эту чёртову рубашку! — он яростно почесал подмышку, потом другую. — Хуже собственных вшей только вши, унаследованные от покойника!

— Попутчиков не выбирают, — довольно многозначительно проговорила Батиста с травинкой в зубах.

— Конечно, некоторые из нас и в нищете процветают, — отрезал он, — но я не создан спать у изгородей, испражняться в канавах или питаться белками!

— Тебе не нравятся белки? Так бы и сказал.

— Говорил тысячу раз!

— Лишь тысячу? Мне показалось, больше. Но ты их всё равно ел.

Бальтазар стиснул зубы. Зубы, в которых, вполне вероятно, до сих пор засели остатки белки. В конце концов, он её действительно съел, и, несомненно, стоило похвалить немалую изобретательность, с которой Батиста поймала это мелкое жилистое существо. А как увлекательно было наблюдать за ней: совершенно неподвижная, идеально сосредоточенная, невероятно терпеливая, так нежно покусывала губу со шрамом, а моросящий дождь оставлял блестящую росу на завитках вокруг её лица…

Бальтазар встряхнулся. Он знал, что без неё скорее всего оголодал бы, замёрз или стал жертвой бандитов в этом разорённом войной уголке Европы, и это лишь подливало масла в огонь его негодования.

— Мы уже должны были добраться до камней, — проворчал он.

— Можешь проложить свой маршрут, и посмотрим, кто доберётся туда первым.

— На той развилке надо было повернуть налево!

— Там слишком людно. Та дорога завела бы нас прямиком в засаду. Если ты вдруг не заметил, здесь идёт война.

— Несколько опустошённых деревень, спалённых виноградников, сожжённых ферм, не говоря уже об огромном поле битвы, с трупов на котором мы украли мою завшивленную одежду, действительно раскрыли все карты. Повернули бы там налево, и были бы уже на месте!

Батиста вынула изо рта стебелёк травы и заговорила свободнее:

— Хватит уже цепляться за мысль, будто есть лишь один правильный путь. Ты полжизни паникуешь, что оказался не на нём, а всё остальное время пятишься в его поисках. Знаешь, в чём твоя беда?

— В том, что я порабощён этим проклятым связыванием… — он едко рыгнул и сердито почесал обожжённую кожу на запястье, — … а моя жизнь стала чередой унизительных отклонений от того пути, которым я не желаю идти?

— Ничто из этого не ранило бы так сильно, если бы ты не был таким неподатливым. Ты требуешь, чтобы всё склонялось перед твоей волей, и объявляешь войну всему, что не подчиняется. — Она глубоко вздохнула через нос и удовлетворённо выдохнула. — Будь, как вода. Принимай форму всего, где находишься, и используй то, что проплывает мимо.

Она ухмыльнулась, сверкнув золотым зубом, и на миг Бальтазар задумался, а вдруг улыбку, которую он всегда принимал за насмешку, можно легко интерпретировать как игривое приглашение. А вдруг только от него всё время зависело, как это воспринимать. И, несмотря на вшей, голод, и совершенно обоснованную ненависть к связыванию, он невольно ухмыльнулся в ответ. Неужели он уловил манящий блеск мира, в котором… он мог бы надеяться на лучшее? Мир, в котором любая перемена не означает катастрофу, а всякая небрежно брошенная колкость — повод для мести. Мир, в котором он мог бы отбросить тщеславие, педантизм, удушающее самолюбие и рискнуть. Мир, в котором мужчина вроде него и женщина вроде…

— Чего? — прищурилась она.

Он открыл рот для ответа.

— Стоять на месте!

Они выскочили из кустов и выскользнули из леса, окружив со всех сторон. Солдаты с бескомпромиссными выражениями лиц, с натянутыми луками и опущенными копьями. Возможно, Бальтазар и заметил бы их, если бы не витал в облаках, представляя себя совершенно другим человеком. Может, их заметила бы Батиста, если бы не подначивала его тщетные потуги. Но им обоим уже поздно было что-то замечать. Она взглянула на солдат и — поняв, наверное, что ни бой, ни побег не дают убедительных шансов на успех — обаятельно улыбнулась и медленно подняла руки.

Свои руки Бальтазар упёр в бока, уставился на небо и выдавил через стиснутые зубы:

— Чёрт возьми!

* * *

— Сержант…

Бальтазар прижался лицом к прутьям решётки. Он уже некоторое время так прижимался. Скорее всего, в итоге у него навсегда останется отпечаток этих прутьев. Если, конечно, он когда-либо покинет эту клетку.

— Сержант?.. — его голос колебался между жалким нытьём и раздражённым требованием и совершенно непреднамеренно закончился кокетливой ноткой. — Лишь минуточку вашего времени?

Тюремщик-голытьба оглянулся.

— Ещё одну?

— Тут всего лишь явное недоразумение. Мы просто шли мимо, направляясь к стоячим камням под Никшичем…

— Вы друиды?

— Друиды? Нет. Друиды? Ха! Мы похожи на друидов?

Человек пожал плечами.

— Быть друидом — это вопрос не внешних атрибутов, а образа мысли и верований.

— Что ж… — это оказалось намного проницательней, чем ожидал Бальтазар. — Тут вы правы, но…

— В этом отношении то же самое со шпионами.

— Шпионы? Нет. Шпионы? Мы? — Бальтазар чуть визгливо хохотнул. — Мы похожи на шпионов?

— Любой шпион выглядел бы так, чтобы не быть похожим на шпиона, — сказал сержант, выявив слабость аргумента, которую Бальтазар и сам осознал в тот миг, как слова слетели с его губ.

— Я действительно некоторое время была шпионкой, — встряла Батиста.

Бальтазар обернулся и уставился на неё. Она лежала на скамье в задней части камеры, подняв колено и положив шляпу на лицо.

— Серьёзно? — вопросил он. — Сейчас?

— Несколько лет назад, во время неприятностей с престолонаследием в Саксонии, но тот образ жизни мне не подошёл. — Она толкнула шляпу назад и хмуро посмотрела на затянутый паутиной потолок. — Я к тому, что и один-то образ поддерживать нелегко.

Бальтазар с тюремщиком молча переглянулись, и тот пожал плечами.

— Ну, нельзя сказать, что она неправа.

Вероятно, на удачу, в этот миг дверь в подвал распахнулась, и по лестнице спустилась женщина. Очень маленькая, одетая в безупречное сапфирово-голубое платье с эполетами и позолоченным декоративным нагрудником. Её золотистые локоны были убраны в сеточку с крапинками жемчужин. Стиль что-то вроде: «генеральша на свадьбе заклятого врага».

— Графиня Йованка! — рявкнул тюремщик, вскочив со стула по стойке смирно, пока Бальтазар пытался изобразить как можно более льстивую улыбку. В конце концов, как раз с такими высокопоставленными особами он в своей стихии!

Графиня смотрела в клетку, словно привередливый гурман, обнаруживший в пудинге отрезанный палец.

— И что у нас тут?

— Шпионы, осмелюсь предположить. — Графиню сопровождал исключительно высокий, костлявый и скучный священник. И он выглядел ещё выше, костлявее и скучнее из-за головного убора, который едва не касался потолка и вместе с серебряным пятиспицевым колесом указывал на высокий сан этого священника в Церкви Востока.

— Шпионы? Нет-нет. — Видимо, Бальтазар был обречён бесконечно повторять один и тот же разговор со всё более ничтожными результатами. — Всего лишь простые странники на пути к стоячим камням под Никшичем…

— Вы не похожи на друидов, — сказала графиня.

— Друиды? Нет, нет, нет. — Его смех умер в одиночестве медленной смертью. — Хотя… как можно заметить… — право слово, что он несёт? — … быть друидом — это вопрос не внешних атрибутов, а образа мысли и верований… — похоже, после всех этих недель голода, истощения и деградации в компании чудовищ он полностью лишился способности связно разговаривать. — … хотя теперь я понимаю, что… хоть это и не к месту…

— Спасительница, убереги нас, — прошептала Батиста, тяжело вздохнув.

— Я настолько не друид, насколько это возможно! — провозгласил Бальтазар, надеясь, что закончил убедительно.

— Тогда зачем камни? — священник прищурился, неприятно напомнив Бальтазару присяжных на его процессе. — Вы маг?

— Маг? — Бальтазар прикусил язык. Много месяцев его на каждом шагу намеренно неправильно классифицировали. И когда, наконец, к нему обратились с подобающим признанием его талантов, он вынужден это отрицать. — Ха! Нет. Маг? Точно нет. Меня зовут Бальтазар Шам Ивам Дракси, скромный… человек, и мне кажется, здесь просто недопонимание…

— Так вы в моих владениях по приглашению? — накрашенные губы графини удивлённо округлились. — Я уверена, что запомнила бы сопроводительное письмо с настолько длинным именем.

Бальтазар прокашлялся.

— Ну, признаюсь, я, возможно, не совсем приглашён…

— Не совсем? Или совсем не?

— Что ж, не приглашён…

— Так с чьей стороны тут недопонимание?

Эта ситуация, как и многое за последние полгода после его осуждения, развивалась не совсем так, как надеялся Бальтазар.

— Боюсь… мы отчего-то начали не с той ноги…

— Возможно, вы недопоняли, на какой ноге стоите?

— Вполне возможно, очень даже возможно! — Боже, неужели он переминался с ноги на ногу? Его хихиканье становилось категорически позорным. — На самом деле я здесь лишь из-за непреодолимых обстоятельств, связанных с нападением на море, которое было результатом непредвиденного отклонения в сторону Венеции, прискорбного инцидента в доме иллюзиониста — каковая дисциплина больше подходит дешёвым шарлатанам, чем настоящим магам…

— Вы же вроде не маг?

— Я? Нет. Маг? Ха! Правда, мы должны быть уже на полпути обратно из Трои…

— Из Трои? — спросил священник и нахмурился, неприятно напомнив Бальтазару судью на его процессе. — Что за дела у вас в Трое?

— Ну… э-э… о-о… хмммм. — Бальтазар потёр виски, где, видимо, выступило уже немало пота. — Не могли бы мы… начать заново?

— Итак! — не спеша подошла Батиста, прекратив его мучения. К тому времени это уже было убийство из милосердия. — И вот это нынче называется графиней? — она глянула исподлобья, пальцем подтолкнув вверх поля шляпы, для чего ей пришлось поднять обе руки, поскольку они были скованы. — Напяливают графскую корону на любое старое дерьмо.

Всё мимолётное облегчение, которое Бальтазар испытал, когда она заговорила, смыло волной холодного потрясения такой силы, что при вдохе откуда-то из верхней части носа раздался отчётливый писк.

Графиня тоже остолбенела, глядя сначала на Батисту, а потом на Бальтазара. Её ноздри раздувались от ярости.

— Открыть ворота немедленно, — выдохнула она.

Загремел ключ в замке, и Батиста вальяжно вышла наружу, а Бальтазар отодвинулся от неё как можно дальше, насколько позволяла камера, гадая, сможет ли выбраться, сказав, что они никогда не встречались. Графиня Йованка шагнула вперёд, и носки её отполированных сапог для верховой езды почти соприкоснулись с носками грязных сапог Батисты.

— Какая же… ты… высокая, — прорычала графиня, сердито глядя вверх — макушка её светлой головы едва доставала Батисте до подбородка. — Придётся тебя укоротить.

— Лучше поторопись, — сказала Батиста. — Пока я случайно на тебя не наступила.

Тянулась чрезвычайно скверная пауза, во время которой казалось весьма вероятным, что Бальтазар избежал костра в Святом Городе за преступление, которое он определённо совершил, только чтобы оказаться на виселице в захолустной Сербии за преступление, о котором даже не помышлял.

А затем обе женщины расхохотались. Графиня схватила лицо Батисты, притянула к себе и расцеловала в обе щёки.

— Батиста, а ты знатная сволочь. — Одной рукой она схватила кандалы, а другой подозвала сержанта. — Сержант, немедленно снимите эти браслеты. Носишь ты их лихо, но они же совсем не подходят к твоему гардеробу. Какого чёрта ты тут делаешь?

— Это долгая и трагичная история.

Графиня приподняла бровь.

— А ты знаешь хоть одну короткую?

— Постойте… — пробормотал Бальтазар, снова выходя на свет. — Что?

— Это Батиста, — объясняла графиня священнику. — А это отец Игнатий, синкелл архиепископа Алипия Дарданского, убеждённый приверженец моего дела.

— И всех праведных дел, — заметил священник, и Бальтазар не сомневался в правдивости этого заявления, поскольку праведность обычно каждый определяет сам.

— Мы обе были фрейлинами королевы Сицилии, — сказала Батиста.

— Королевы Сицилии? — пробормотал Бальтазар.

— Разве она не рассказывала историю про Хавараццу? — спросила графиня Йованка.

Каждая фраза всё сильнее запутывала Бальтазара.

— Художника?

— Всё это было задолго до того, как я стала графиней. Но потом случилось происшествие с каретой, потом пожар, потом моего кузена Драгана лягнула лошадь, а мой старший брат выбыл из гонки из-за истории с монахинями, а младший стал мочиться синим и совершенно обезумел, и вот, не успела я оглянуться, а все уже преклоняли передо мной колени и называли меня «ваша светлость», так что же мне оставалось?

— Похоже, ты с вызовом справилась, — сказала Батиста. — Драгоценности тебе идут.

— Драгоценности всем идут. — Графиня оценивающе взглянула на Бальтазара. — И что это ты притащила? Насколько помню, тебе нравились атлетические бедняки и богачи любого сложения. А этот, кажется… книжный и нелюдимый.

Бальтазар хотел бы возразить, но сомневался, что мог бы фундаментально не согласиться. И в любом случае, он придерживался строгого правила не возражать людям с ключами от его кандалов.

— Он коллега, а не любовник, — сказала Батиста, усмехнувшись так, словно само предположение звучало абсурдно.

— Не любовник совсем, — сказал Бальтазар, постаравшись так же усмехнуться, но чувствуя себя при этом отчего-то глубоко расстроенным.

* * *

Подвал располагался под домом, наполненном солдатами в голубой форме, которые наперегонки салютовали всякий раз, как мимо проходила графиня Йованка. По одну сторону от дома на скотном дворе команда мясников забивала отару овец, а по другую в амбаре ещё больше солдат заготавливало припасы. Ферма оказалась на углу обширного лагеря, разбитого на нескольких полях, где кишело ещё больше салютующих солдат, несчастных лошадей, дымных костров, стоявших телег, походных кузниц и прочего.

— Я лишь изредка бываю солдатом, — сказала Батиста, убирая волосы под шляпу и поправляя поникшее перо, — но создаётся впечатление, что у вас тут идёт война.

— Не по моей воле. — Графиня с любовью потрепала по грязной щеке проходившего мимо мальчишку-барабанщика. — Я презираю марши, но меня чудовищно спровоцировали, а ты сама знаешь, на провокации нужно отвечать.

— Отвечать решительно, — пробормотал Бальтазар, рассматривая большую осадную машину, по огромному плечу которой ползали плотники, отлаживая механизм.

— Проклятый граф Радосав! — бросила графиня. — Такой зануда, такая сволочь, угроза общественному благу, козлиный анус, э-э, Игнатий?

Священник склонил голову.

— Вынужден сожалеть о выражениях, но с содержанием я должен с грустью согласиться.

— Тиран для подчинённых, подхалим для вышестоящих, а с равными — заносчивый, упрямый, неуживчивый… буэ, буэ! — она изобразила, как засовывает пальцы в горло. — Его требования, его споры, мой сад, моё пшеничное поле, моя деревня. Клянусь, ему отдашь целый мир, и он захочет большего. А теперь он идёт войной на меня! Или я на него, одно из двух, возмутительный гад! Этот человек просто не понимает слова «нет», или слова «шутка», хотя он отлично понял слова «высокомерный засранец», поскольку последнее моё письмо ничуть не улучшило его настроения.

Она сердито посмотрела на Бальтазара, словно ожидала ответа. Он прочистил горло.

— Отвратительный болван, недостойный даже презрения от благородной женщины вашего масштаба. Буду надеяться на вашу сокрушительную победу.

— Хм. — Она ещё немного на него посмотрела, а потом зашагала вперёд. — Твой Дракси сначала не произвёл впечатления, но теперь начинает мне нравиться. Так значит, вы идёте к стоячим камням?

— Да… — Бальтазару пришлось сдерживать очередной приступ тошноты. — И время — существенный фактор…

— На самом деле вы уже очень близко. Я покажу вам дорогу. — И графиня направилась между палаток в сторону ряда заострённых кольев на краю лагеря. — Хотя вы столкнётесь с некоторыми… сложностями, добираясь до них.

— Поверьте, мы уже преодолели весьма значительные сложности, — заметил Бальтазар, ступая по грязи на носочках, и встал возле неё. — Полагаю, нет ничего… что мы не могли бы…

— А-а, — сказала Батиста.

Склон спускался в неглубокую долину, испещрённую участками осоки, у которой паслись овцы, или козы — какая разница? На противоположном склоне тянулась аналогичная линия кольев. За ними рядами стояли палатки, над которыми развевались знамёна. В вечернее небо лениво поднимался дым от костров, и в свете восходящего солнца блестела сталь. Лагерь графа Радосава, предположил Бальтазар.

И там, на ничейной земле между двумя сторонами, стояло два кольца камней — маленьких снаружи и больших внутри. За долгие века пара упала, словно выбитые зубы в улыбке. В пределах выстрела из лука от любой из двух враждующих армий, численностью в несколько тысяч каждая, и прямо в центре того, что в какой-то момент наступающего дня весьма вероятно станет полем битвы.

Бальтазар потёр переносицу и тяжело вздохнул.

— Чёрт… возьми, — пробурчал он.