Якоб очнулся от приступа мучительной боли и привкуса крови.

Итак. Всё ещё жив.

Каждый раз он приходил к этому выводу с ноткой разочарования.

Разумеется, мучительная боль и привкус крови встречали его каждое утро, но постель обычно не тряслась, а когда он попытался пошевелиться — и со стоном сдался — боль удвоилась. Каждый толчок приносил мучения, словно удар копьём в грудь. А уж Якоб-то отлично знал, каково это — удар копьём в грудь.

Он уловил шум: скрежет, стук, неравномерный скрип, как от плохо смазанных осей. Потом запах — слишком знакомая вонь тухлого мяса и скотобойни. И, наконец, жёсткие доски, колотившие по больным лопаткам — и всё стало ясно. Он в труповозке. Опять.

Как он сюда попал? Всплыло смутное воспоминание о том, как их отряд попал в засаду на дороге в Каркассон, крик последнего в колонне… нет-нет, то было много лет назад. Якоб помнил, как долго лечился, как хромал по галерее вокруг монастыря, помнил допрос и коллегию хмурых священниц, которых послал нахуй.

Или он убит в бою с тем троллем на границе Бретани? Первое, что говорят всем: не сражайтесь с троллем. Он помнил, как лежал среди тел, а окровавленные пальцы тянулись к иконке святого Стефана, отвалившейся с тыльной стороны разбитого щита… но это было ещё раньше. За те три жуткие зимы взгляд святого Стефана как-то сменился с понимающего на обвиняющий, и Якоб бросил иконку в могилу Хази, вместе с ним самим. Сказал себе, что мёртвым защита нужнее, чем ему, хотя на деле они заслуживали её больше. Это было до клятвы честности.

За грохотом телеги он расслышал изысканный бубнёж:

— … у каждой страны свои прелести, и я всегда любил Польшу, но сельская жизнь просто не для меня. Я чах в изоляции, как орхидея в темноте.

— Где я? — прохрипел Якоб, но даже сам почти не расслышал своего хрипа.

— … разумеется, Лукреция это видела — при всех её чудовищных недостатках, она была весьма проницательной женщиной — и согласилась покинуть поместье. И так началось наше путешествие по великим городам Средиземноморья! Мы никогда не задерживались надолго в одном месте, по очевидным причинам — моя жена имела обыкновение исчерпывать гостеприимство. Высасывать досуха, так сказать…

Повозка остановилась, резко дёрнувшись напоследок, и Якоб застонал, брызнув кровавой слюной через стиснутые зубы.

— А-а! Он очнулся!

В поле зрения выплыло лицо барона Рикарда. Он выглядел моложе, чем когда-либо — в усах, бровях и тёмных волосах, изящно обрамлявших его лицо, остался лишь едва заметный намёк на седину — и улыбался, демонстрируя элегантно заострённые собачьи клыки.

Появилось другое лицо, настолько же потрясённое, насколько лицо барона выглядело самодовольным.

— Яйца святого Бернара, — сказал тот, осеняя грудь круговым знамением, — он жив!

— Я же говорил, — сказал барон Рикард.

— Я думал, вы безумны!

— О-о, я совершенно безумен. Но редко ошибаюсь.

— Граф захочет это увидеть, — пробормотал возница, убираясь прочь.

— Поистине чудо, — шепнул Рикард. — Как самочувствие?

— Примерно… — прохрипел Якоб и поводил языком во рту, пытаясь сплюнуть — отчаянная и обречённая попытка, как и всегда, — как обычно.

— Настолько плохо?

Якоб почувствовал, как его потянули за запястья, и зарычал из-за накатывающей боли от всех ушибов, порезов и уколов. Его усадили, и он прищурился от дневного света.

Телега приехала в полевой госпиталь: несколько поникших палаток у рощи. В повозке, помимо Якоба, лежало ещё пятеро — все мёртвые, но выглядевшие куда лучше, чем он себя чувствовал. Поблизости священница раздавала воду очереди раненых. Другая тихо шептала отходные молитвы и лизала палец, переворачивая страницы молитвенника. Радовались только мухи. Откуда-то сзади доносился скрежет лопат могильщиков, но Якоб не смог заставить себя повернуть голову, чтобы взглянуть. В конце концов, все могилы выглядят одинаково. Может быть, за исключением своей.

— Что случилось? — пробормотал он, почти неохотно, поскольку в основном ответ был предсказуем, а частности редко утешали.

Барон Рикард прислонился к повозке и посмотрел вокруг с такой улыбкой, будто тут деревенская ярмарка.

— Было сражение.

— На воде? — прошептал Якоб, осторожно трогая грудь там, где болело сильнее всего.

— Точно, молодец! Я не участвовал.

— Жаль, что я участвовал.

— Насилие редко что-либо решает.

— Не поспоришь. Я дрался в поединке?

— На горящей корме! — Рикард раскинул руки, демонстрируя масштаб зрелища. — Ты всегда находишь самые драматичные подмостки для схватки до смерти. Какая утрата для театра!

— С кем я дрался?

— С одним из кузенов принцессы Алексии. Весь в драгоценностях. Кажется, Констант?

— Констант. — Якоб закрыл глаза. Последняя миссия, а вернее последнее фиаско — всё вернулось в памяти. Пламя. Хлопья пепла. Мелькающая сталь. — Он был хорош с мечом. В честном бою наверняка бы победил.

Барон поднял брови.

— Но кому в таком захочется сражаться?

* * *

— Яйца святого Бернара! — внезапно прогремел голос человека, привыкшего безнаказанно кричать на других. Говоривший в отполированных до блеска доспехах с грохотом пробирался среди раненых, зажав в кулак рукоять огромного меча.

— Ваше превосходительство, прошу вас, — причитала священница, семенившая за ним следом, придерживая над грязью подол великолепной рясы. Она говорила тоном женщины, привыкшей сулить наказания без какого-либо эффекта.

— Прошу прощения, но, ведь… — здоровяк ухмыльнулся, остановившись перед повозкой и протягивая обе руки к содержимому. — Он живой!

— Я же говорил, — сказал барон Рикард.

— Но, честно говоря, — сказала священница, — мы приняли вас за лжеца.

— Лучшие лжецы не лгут обо всём. Иначе кто бы им поверил?

— Простите, — Якоб сглотнул ещё крови, — но я ещё…

— Это вы меня простите! Я… граф Никшича и Будимлии, Радосав! — и здоровяк хлопнул рукой по нагруднику, словно быть графом Радосавом — уже само по себе невероятное достижение. — А это — мать Винченца, генеральный викарий архиепископа Изабеллы Рагузской.

Сложно воспринимать такие весомые титулы в его состоянии. Якоб дотронулся до затылка, липкого от крови — то ли своей, то ли других пассажиров телеги — и поморщился.

— Большая честь, — сказал он.

— Нет-нет, это честь для нас. Вы ведь знаменитый Якоб из Торна!

Якоб ещё сильнее поморщился. Клятва честности не давала ему много пространства для манёвра.

— Это я, — признался он. И каждый день раскаивался в этом.

Граф Радосав погрозил толстым пальцем.

— Ваш друг барон Рикард всё о вас рассказал!

Якоб поморщился ещё сильнее.

— Надеюсь, только хорошее?

— Что хорошо на званом ужине, редко бывает хорошо на войне.

— Только… не говорите… — Якоб глянул на раненых со знакомым ощущением, что всё может оказаться ещё хуже, чем он предполагал. — Что вы на войне.

— Так и есть! А вы — прославленный защитник, рыцарь и военачальник на службе Папы!

Барон Рикард наклонился и, дохнув холоднее, чем зимний сквозняк, шепнул Якобу на ухо:

— Пришлось тебя приукрасить.

— Имеете ли вы отношение к знаменитому Якобу из Торна, который снял осаду Керака во время Третьего священного похода?

Якоб прокашлялся, задумавшись, как ответить на это без лжи. К счастью, барон раньше хлопнул его по плечу.

— Думаю, у них общая кровь!

— Я так и знал! — граф триумфально потряс кулаком. — Мой дед в то время был в крепости и не уставал рассказывать эту историю! Говорил, это была лучшая чёртова атака, что он видел! Эльфы в бегстве! Славные предки, а?

— Поколения военного опыта, — сказал барон, — к вашим услугам.

Мать Винченца возвела очи горе.

— Спасительница дарует праведникам орудия для их спасения.

— Такая уж у неё привычка, — пробормотал Якоб сквозь стиснутые зубы.

— Ваш соратник рассказал о вашей святой миссии. — И Радосав набожно осенил пальцем грудь. — Насколько мы понимаем, вы потеряли принцессу.

Якоб устало похлопал по карманам.

— Действительно, у меня, кажется, на одну меньше, чем когда я отправлялся из Святого Города.

— Естественно, — сказала мать Винченца, — мы готовы оказать любую возможную помощь посланнику Её Святейшества.

— Но не просто так?

Священница развела руками.

— Увы, нам нужно исполнить свою святую миссию.

— Усмирить Йованку, строптивую графиню Печскую! — прорычал Радосав.

— И разрушить планы её покровителей из церкви Востока, — добавила мать Винченца. — Проклятые колесопоклонники! Где предел гордыне архиепископа Дардании?

Барон Рикард печально покачал головой.

— И когда проклятые святоши перестанут лезть в политику?

— Итак, подытожим… — Якоб слез с повозки. — У вас идёт пограничная война… — Колени под его весом едва не подкосились, но он умудрился устоять. — С соседней аристократкой… — он мучительно выпрямился, мучительно сжал ягодицы, мучительно расправил плечи и встал как можно прямее. — Одного из вас поддерживает Западная церковь, другую — Восточная.

Типичная грязная война за чужие интересы, какие враждующие братские Церкви ведут последние три века. Именно таким войнам должна была положить конец их миссия в Трою.

— Вы смотрите в самую суть! — вскипел граф, хлопнув по борту телеги, отчего та закачалась. Он был из тех мужчин, которые не говорят тихо и ничего не делают мягко. — Может быть, получится друг другу посодействовать?

— Будем надеяться, — буркнул Якоб.

— Помогите мне усмирить строптивую графиню на поле боя, и я помогу вам отыскать сбежавшую принцессу! Как вам такое?

Такое было похоже на неизбежную катастрофу. Или на уже случившуюся.

— Честно говоря, нынче я стараюсь избегать полей боя.

Барон Рикард ухмыльнулся.

— Но так безуспешно.

— Как бы мы ни старались избежать нашего небесного призвания, — сказала мать Винченца, — святые направят нас обратно.

Священница с молитвенником закончила над одним трупом и принялась напевать над следующим. Якоб тяжело вздохнул, скривился от укола боли в том месте, где его пронзил клинок Константа.

— Отлично, — буркнул он.