Бальтазар Шам Ивам Дракси был не из тех, кого легко можно застать врасплох.

Он видел иголку, узнал руну, и тут же понял методологию. В тот же миг, как он почувствовал укол, а с ним и холодное вторжение разума колдуна, он начал проговаривать первую строфу Иахазиеля, надёжного противодействия. Впечатал символы в своё сознание, располагая их правильным шестиугольником, и со всей своей яростью заставил их полыхать. Из них он построил непроницаемый бастион, а затем — не обращая внимание на чудовищный вой, эхом долетевший в полузатопленный трюм откуда-то сверху — сосредоточил всю свою волю на единственной точке, и в центре того шестиугольника принялся сверлить дыру.

Ибо иголка и руна не были похожи на таран галеры, который бьёт лишь в одном направлении. Они представляли собой брешь, через которую можно организовать приступ, но из которой и защитники могут устроить вылазку. По этому каналу между двумя разумами Бальтазар тянулся, чтобы взять реванш у этого самоуверенного телокрада… и тут почувствовал, что его остановили.

Чрезвычайно сложно оказалось сдвинуть свои настоящие физические глаза, но он заставил их закатиться наверх. Колдун бормотал свои строфы, прищурившись в яростной сосредоточенности, держа большой и указательный пальцы на игле, замерев, как и Бальтазар, в тот самый миг, когда она проткнула его кожу.

То, что он стал рабом Матери Церкви, вызывало стыд, но превратиться в марионетку какого-то ярмарочного фокусника было уже слишком унизительно. Бальтазар удвоил усилия. Отбросил всё прочее: игнорировал хлещущую вокруг тарана воду, игнорировал холод, поднимавшийся к животу и выше, игнорировал колющую боль во лбу. Он направил свою волю по игле, через руну, в разум колдуна.

Бальтазар брал верх, чувствовал сквозь покалывающую пелену, как дрожат пальцы врага на игле, будто его собственные. Ещё немного… Ещё… чуть…

Что-то было не так. Стало сложно выговаривать слоги. Изображение его заклинания размывалось… а он ещё дышит? Нет! Пока Бальтазар пытался схватить скользкий мозг колдуна, пронырливый гад обошёл его и захватил диафрагму!

Перед глазами меркло, строфы не получались. В его голову проникало холодное присутствие френоманта, подобно тому, как холод проникает в кровь человека, выброшенного на ледник. Он почувствовал, как повернулась игла, и его ноги подкосились. Спина скользила по тарану, колени коснулись пола, он по плечи опустился в холодную воду.

Бальтазар силился поднять ладони. Хотя бы пошевелить пальцами. Но он по-прежнему держал Батисту, негнущиеся руки сомкнулись вокруг её мокрого тела.

Бальтазар увидел, как в темноте над ним дёрнулось бледное, размытое лицо ученика Евдокии. Увидел, как его губы изогнулись в тонкой улыбке.

— Смелая попытка. — Бальтазар понял, что это звучит не голос френоманта, а его собственный. — Но обречённая. А теперь, когда мы прояснили, кто кого контролирует, пришло время лечь на спинку и впустить в твои лёгкие море, чтобы мы могли угрррррх….

Из воды вылетела рука Батисты и вонзила клинок в горло колдуна.

Ледяное вторжение в разум Бальтазара стало иссякать, а другая рука Батисты схватила промокшую мантию колдуна. Из уголков его рта потекла чёрная кровь и побежала по рукояти ножа, к которому он потянулся дрожащими пальцами.

— Ткнул меня в лоб? — прошипела она, выворачиваясь из негнущихся рук Бальтазара. Глаза колдуна закатились, а она вытащила другой кинжал и высоко подняла. На мокром лезвии блеснули капли воды. — Позволь ответить тем же.

С треском, будто полено раскололось, она вонзила кинжал прямо ему промеж глаз. Пожалуй, не самое простое место для удара ножом, но, следовало признать, для поэтической справедливости лучше не придумаешь.

Ученик Евдокии соскользнул в воду, и Бальтазар почувствовал, как его тело вдруг освободилось. Он сделал вдох, закашлялся и вдохнул снова. Иголку из лба он вырвал, едва не упав — ноги подкашивались.

Батиста подхватила его под руки, подняла и прислонила к тарану. Некоторое время они опирались друг на друга, и оба тяжело дышали.

— Может… магия и высшее проявление… торжества человека над природой, — выдавила она через сжатые зубы. — Но иногда надо просто пырнуть гада.

— В кои-то веки, — выдохнул Бальтазар, — мы согласны. Можно даже сказать… из нас получился весьма эффективный…

Батиста уже не слушала. Она отпустила его и хмуро смотрела в сторону входа. Тот скрылся под бурлящей водой, которая уже дошла до груди, и всё прибывала.

— Ох, — сказал Бальтазар.

* * *

— Минутка нужна? — спросил Констант.

Беда Якоба заключалась в том, что прошло уже слишком много минуток, а не слишком мало. Он попробовал все уловки. Пытался заставить герцога споткнуться о трупы, поскользнуться на их крови, отвлечь его разговором, потом молчанием, использовать крен палубы, поручни, мачты, дым, солнце, торчавший из пола снаряд баллисты. Ни одна не сработала. Даже близко не сработала.

— Лучше уже заканчивать, — пробормотал он. — Корабль тонет.

— И горит. — Констант взглянул на летающий вокруг пепел, как на снегопад летом, полностью испортивший ему планы на вечер. — А где там эта наглая девица Алексия? Кажется, я видел её где-то на снастях?

Якоб воспользовался возможностью нанести удар, который Констант презрительно отбил.

— Тебе надо было отдать её. Для всех было бы проще.

— Несомненно, — проворчал Якоб, — но я всегда выбираю трудный путь.

Герцог ухмыльнулся.

— А я — полная противоположность.

Он бросился вперёд, заставив Якоба отшатнуться и вздрогнуть, когда вес пришёлся на больное бедро, больное колено и больную голень. Первый удар он смог инстинктивно отразить, умудрился блокировать щитом второй — лезвие скрежетнуло по ободу, а Констант порхнул мимо, уже вне досягаемости для контратаки, и всё равно уже в защитной стойке.

Якоб практически не задел этого ублюдка. Слишком быстрый, слишком умелый, чертовски молодой. Он был в точности настолько хорош, как говорил. Если честно, даже скромничал. У Якоба текла кровь из дюжины порезов и царапин. Он чувствовал липкую кровь на рукояти меча. Она текла по его шее. Один сапог хлюпал при каждом шаге. Становилось трудно дышать, не то что драться. Не хватало сил даже скрывать это.

— Не назовёшь своё имя, — попросил Констант, — пока всё не закончилось?

— А тебя это волнует?

— Ну, не слишком-то. Но в поединках так положено, не так ли? — он сделал финт, и Якоб отшатнулся, подняв щит. — И я думал, ты оценишь, что я спросил. Оценишь ощущение, что всё это… что-то значит. — Он снова сделал финт, и Якоб снова повёлся. — А не просто… вечер вторника?

Якоб много раз сражался в поединках. Целую жизнь. Достаточно, чтобы понимать, когда он проигрывает. Но он сказал себе, что ему и не нужно победить. Лишь выиграть время. Кажется, он слышал вой Вигги, а значит, случиться может что угодно. И он доверял Солнышку. Если повезёт, то она уже вывела Алекс в безопасное место.

* * *

— О Боже, — шепнула Алекс.

Она-то всегда думала, что не боится высоты, но тут оказалась не прогулка по коньку крыши.

Она чувствовала, как зияет под ней пространство. Чудовищная пустота. От ветра парус хлопал, одежда шелестела, а мачта скрипела, наклоняясь всё сильнее.

Она сосредоточилась на деревяшке прямо перед собой, на верёвках сверху, за которые цеплялась, и на верёвках внизу, по которым переставляла ноги. Алекс упорно шла дальше, пока не протянула руку и не обнаружила, что больше хвататься не за что.

— Отлично! — услышала она слова Солнышка. — Ты добралась до конца. — Эльфийка сидела в нескольких шагах от неё на огромной наклонной балке, державшей передний парус галеры. — Не смотри вниз.

Алекс, конечно, тут же посмотрела вниз. Головокружительная пропасть до узкого канала пенной воды между двумя кораблями. Мачта скрывалась где-то в районе далёкой палубы. Там виднелись фигуры, одни двигались, другие определённо нет, и… паруса горели? И ванты тоже, став пылающей паутиной. Серыми облаками вздымался дым.

— О Боже, — пискнула она, а потом услышала внизу леденящий кровь вой. — Это Вигга?

— Неважно. Вставай на нок реи.

— На что?

— Деревяшка, которая держит парус, называется рея, а конец реи называется…

— Самое время для урока ёбаной морской терминологии?! — взвизгнула Алекс, и ветер срывал слюну с её оскаленных зубов.

— Ладно, пройдём это позже.

— Чего?

— Если выживешь.

— Чего?

— Встань и прыгни! — Солнышко выставила руку. — Я тебя поймаю!

— Как ты меня поймаешь? Ты же весишь всего-ничего!

— Ладно. — Солнышко отвела руку. — Не поймаю.

— Не поймаешь?

— Решай быстрее!

Похожий на лобстера добрался до марса и полз к ней по рее.

— О Боже, — хныкнула Алекс. Медленно, осторожно, крепко вцепившись руками, она подтянула ноги на рею. Твердила себе, что это как тот же конёк крыши. Если только не смотреть вниз. Или назад. Или куда угодно. Она медленно подвинула ноги к дрожащим пальцам. Рея скрипела под ней, качалась, ничего плоского, ничего прямого. Глаза слезились от дыма. Или от крайнего ужаса.

— Просто прыгай! — крикнула Солнышко.

Пламя распространялось. Алекс оторвала от реи одну руку и, качаясь, подняла её. Хотелось посмотреть назад. Заставила себя смотреть вперёд, сосредоточившись на руке Солнышка, на наклонной балке. Твердила себе, что там безопасно.

— О Боже, о Боже, о Боже. — Она оторвала и вторую руку. Заставила себя. Выпрямилась, широко расставив руки. Встала, держа равновесие.

На конце реи. На ноке реи, или как там его.

Высоко-высоко над морем.

Она согнула колени, сгруппировалась, сосредоточившись на том, куда ей надо. На безопасности. На свободе.

— Бляяяяя! — закричала она никому конкретно — получился вой, такой же бессмысленный, как у Вигги — и прыгнула. Ветер рвал одежду, волосы, срывал голос. Алекс дико молотила руками и ногами, словно могла проплыть по воздуху. А она и могла. Во всяком случае, в точности так же хорошо, как и по воде.

Балка неслась на неё, и…

— У-у-у-у-ф… — ударила Алекс в пах, мгновением позже в грудь, а ещё спустя миг прямо в лицо. Рот наполнился кровью, а череп — ослепительным светом.

— Алекс! — рука схватила её за рубашку. Она раздражённо заворчала и отмахнулась. Хотелось поспать. Но она скользила вниз. Выскальзывала из кровати. Всё наклонилось. Веки задрожали, перед глазами только свет и искры, и…

Она глубоко вдохнула. Мелькнула крутящаяся палуба галеры, маленькие скамейки, маленькие вёсла — так далеко внизу. Мелькнуло бурлящее море под ней. От их горящего корабля поднимались клубы дыма.

— О Бозе, — выдохнула Алекс. Лицо онемело, а ноги обвивали наклонную балку, словно она собиралась трахнуть эту проклятую штуку. Руки обнимали её так, словно Алекс потом собиралась на ней жениться. По правде говоря, её возлюбленные не были настолько внимательными.

— О Бозе. — Весь рот пульсировал. Она попыталась проверить, на месте ли все зубы, но язык оказался слишком побитым. Ободранные ладони в занозах, руки в ссадинах до мяса, а грудь в синяках, будто она дралась с Бостро голыми кулаками. Алекс хрипела и всхлипывала, стиснув солёные зубы и крепко зажмурив глаза.

Впрочем, сквозь завывания ветра, хлопки паруса и биение сердца она что-то услышала. Грохот, рычание и крики ужаса.

— Не смотри вниз, — сказала Солнышко.

* * *

Вигга-Волчица пробиралась по мерзкому рыбному кораблю, между скамеек, где сидели гребцы.

Сейчас они, конечно, не сидели. Они кричали, рыдали и наперегонки пытались сбежать от неё. Она помнила: всё, что ходит, ползает или летает, в ужасе от неё. Так и должно быть. Но тут пришло другое воспоминание. Как она сама держала весло на своей лодке, как улыбалась, когда они плыли по китовой дороге, как пела с командой на пути к приключениям. Вигга-Волчица петь не умела, так чей это был сон?

Она озадаченно опустилась на задние лапы.

Что она тут делает?

А-а! Месть и хорошее мясо! И она бросилась на бегущих гребцов, и стала рвать, кусать и разбрызгивать кровь и ошмётки. Но их было очень много. Вечная трагедия: всех не убить, как ни старайся. Большинство сбежало, вскочив на скамейки, а потом на борта корабля, чтобы спрыгнуть в море. Море жестокое и мстительное, но далеко не настолько жестокое, мстительное или мохнатое, как Вигга-Волчица.

А она очень мохнатая. Она замерла, разглядывая сгустки шерсти на тыльной стороне ногорук. Руконог? Такие щетинистые и тёплые, как приятная липкая подушка. Она попыталась обнять себя, но вся перекрутилась и с грохотом рухнула на скамейки.

— Хочу обнимашки! — закричала Вигга-Волчица, и на неё с лязгом и грохотом набросился человек. Огромный мужик, покрытый металлом, размахивал мечом, так что ответ на просьбу об обнимашках, видимо, был «нет». Она улизнула, по вёслам и под ними, и он рубанул лишь по скамейкам.

Она слышала, как он взревел внутри своей металлической головы, чуяла его аппетитный запах, исходящий от металлического тела. Наверху у него торчал плюмаж, весь такой из перьев, пурпурный, и она его куснула, но перья попали в нос, и она, чихая, отскочила.

Он топал за ней, высоко подняв меч, а она прыгнула на него и так сильно вколотила в мачту, что весь корабль задрожал. Железный футляр оказался крепким, но она врезала по нему когтем, потом другим, и он зазвенел, словно колокол. А она гнула его и колола, да ещё и на мачте оставила отметины от когтей.

Вигга-Волчица вгрызалась в него, и в мачту позади него, взметая искры и щепки, кровь и щепки, пока одна рука не повисла на коже, а кровь не стала хлестать отовсюду. Он упал, истекая кровью, а она вцепилась в мачту, вонзила когти глубоко в дерево, и вдалеке сквозь туман всплыло другое воспоминание: топор рубит, тук-тук, пар от дыхания, послали в лес за новой мачтой. Улыбнулась, когда та упала в снег, и Олаф хлопает её по плечу и говорит: «Лучше тебя никто не валит».

От воспоминания вскипела ярость, и она захотела свалить и это дерево, вот сволочь. Она вцепилась в него передними когтями, рвала задними, обхватила челюстями и грызла, драла и трясла и…

— Вигга! — взревел кто-то, и это был монах! Он ей не приснился, он был настоящим, очень потным и грязным от пепла, но весьма строгим. Он стоял перед ней во весь рост и орал так, что на шее выступали вены:

— Вигга! Такое поведение неприемлемо!

Вигга-Волчица замерла, обхватив мачту челюстями, и удивлённо моргала, глядя на него. Очень редко кто-то вот так стоял перед ней, и сначала она даже не понимала, что чувствует. Потом разжала зубы, и на палубу закапала кровавая слюна со щепками. Затем прищурилась. Потом издала приятный утробный рык и медленно пошла к нему, поскольку это показалось ей…

Довольно…

Грубым.

* * *

— Хороший волчок… — пробормотал брат Диас, отступая назад, и во рту у него очень-очень сильно пересохло.

Спасительница, какая чудовищная ложь. Это совершенно не хороший волчок. Это смертоносная демоническая волчица. Худшая в целом свете. Крадущееся, слюнявое, ощетинившееся чудище, у которого зубов в пасти больше, чем у крокодила, а мышцы крупнее, чем у быка.

Теперь, казалось, он совершил две серьёзные ошибки. Во-первых, сказал Вигге выпустить волка. Во-вторых, привлёк её внимание.

Он в ужасе смотрел, как она сеяла разрушения среди команды галеры, а потом принялась уничтожать мачту. И тут брат Диас изумлённо заметил, что высоко-высоко кто-то цепляется за рею, а потом, ещё изумлённее узнал принцессу Алексию. Он не имел ни малейшего понятия, как она там оказалась, но если всё и дальше так пойдёт, то вскоре она оттуда спустится посредством долгого и, скорее всего, летального падения. И потому он, не раздумывая, шагнул вперёд.

Где-то глубоко в душе, видимо, теплилась надежда, что волчица превратится обратно в Виггу, как это случилось в гостинице, когда Якоб из Торна проревел те же слова. Но становилось всё яснее, что в этой экспедиции надежде нет места.

— Хороший волчок… — он едва осмеливался взглянуть в эти жёлтые глаза, полыхающие, словно адское пекло, но и отвести взгляд он тоже не смел. Он чувствовал, что лишь глядя в глаза этому проклятому зверю, он заставлял её красться, а не рвать его на части. Ветер приносил горящие обрывки верёвок и парусов, и среди пустых скамеек и брошенных вёсел, среди искорёженных трупов невезучих гребцов уже виднелись языки пламени.

— Тихо… — бормотал он, не зная, обращается он к своему колотящемуся сердцу или к волчице, от рычания которой дрожала палуба, гудели ступни его ног и вибрировал мочевой пузырь. Он пятился по палубе галеры, а его сапоги скользили по разлитой крови и хлюпали по разбросанным внутренностям.

— Тихо… — заискивающе говорил он, и пасть зверя скривилась в ещё более зверином рыке, кровавая слюна капала на доски…

Хрясь! Погрызенная мачта дрогнула, и зверюга с невозможной скоростью развернулась, а брат Диас развернулся почти так же быстро и помчался прочь между последними скамейками, дико хлопая перепачканной чернилами рясой.

Он услышал позади разъярённый рёв и цокот когтей по дереву. Брат Диас топал по наклонной палубе к корме галеры, и спину покалывало от жуткого ожидания чудовищных зубов.

Он прыгнул!

На миг он был свободен, и холодный ветер обдувал его подрясник.

А потом пенное море бросилось ему навстречу.

* * *

— О Боже, — прошептала Алекс, когда брус снова мощно содрогнулся. Она цеплялась за него ободранными, больными ногами и ободранными, больными руками. Раздался пронзительный звук, потом ещё один, по дереву прошла дрожь, а потом всё затрещало и затряслось.

— О Боже. — И вся мачта накренилась. Накренилась в сторону, в пустоту, а парус вздымался под ней, словно шлейф какого-то громадного свадебного платья.

— О Боже. — Она крепко зажмурилась, а мачта замерла в шатком равновесии. Молясь о том, чтобы она качнулась назад, Алекс так сильно сжала зубы, что они аж хрустнули.

Хрясь. Очередной толчок, и мачта снова сдвинулась. В ту же сторону. Всё больше пронзительных звуков, всё больше треска, и мачта наклонялась всё сильнее. И быстрее. Как падающее подрубленное дерево.

Алекс беспомощно всхлипнула. Каждой своей частичкой она прижалась к безжалостной деревяшке. Только что зубами в неё не впилась. Нельзя остановить падение, держась за что-то падающее. Но больше у неё ничего не было.

Она раскачивалась всё быстрее, в животе крутило, и внизу ломались последние волокна мачты. И она падала всё быстрее, парус хлопал, снасти хлестали. И Алекс всё быстрее неслась, прямо в бурлящее море, а ветер рвал волосы и выхлёстывал слёзы из глаз. Стремительно мчась с высоты, она открыла рот, чтобы закричать.

Говорят, в такие времена вся жизнь проносится перед глазами. У Алекс не пронеслась.

Оно и к лучшему, наверное. Ей и одного раза с лихвой хватило.

Вода ударила крепче, чем фургон на полной скорости, вокруг закружились холоднющие пузыри, и всё вдруг перестало иметь значение.

Не надо двигаться. Не надо дышать. Не надо лгать.

Она позволила морю затянуть её вниз, в тишину.

* * *

Якоб взмахнул мечом и снова промазал. Промазал даже сильнее, чем в прошлый раз. Констант же ухмылялся и насмехался, словно пухлый призрак в туманном дыму.

Корабль тонул, доски стонали. Якоб отлично знал, каково им. Снова сделал выпад, но уже так сильно устал, и каждый вздох скрёб горло едким дымом. Он чувствовал огонь. Чувствовал кровь. Всё такое знакомое. По части огня и крови он был знатоком.

Нога поскользнулась на залитой кровью палубе, лодыжка подкосилась, и он упал на одно колено с мучительным приступом боли в паху, ещё не зажившем после шага с той лодки в Венеции. Констант уже порхал вокруг него. Якоб пытался вывернуться, поднять щит, но опоздал.

Вот такая у него долгая жизнь — вечно чуть-чуть опаздывал. Опоздал усвоить уроки. Опоздал принести клятвы.

Он почувствовал холодное жало острия между лопаток, а потом сокрушительную, пронзительную боль в груди. Он закричал бы, если бы хватило дыхания, но весь воздух вышел мучительным хрипом, потом полукашель-полурвота, и снова хрип.

Он знал, что увидит, опустив глаза. Ничего удивительного. Но и ничего хорошего в том, что это было знакомо. Рубаха натянулась на остриё. На остриё, от которого расходилось тёмное пятно. Потом блеснул металл. Затем ткань разошлась, и показался кончик клинка Константа — блестящая сталь была красна от крови Якоба.

Удар в спину. Говорят, в конце каждый получает то, что по-настоящему заслуживает.

Его меч выскользнул из обмякших пальцев и ударился о палубу.

Он услышал лёгкие шаги Константа, гарцевавшего вокруг него.

— Итак. — Он снова выскочил в поле зрения. — В итоге никаких последних сюрпризов? — он поднял кружевной рукав мундира и неодобрительно фыркнул. — Всё провоняло дымом. Я же предупреждал тебя, что это плохо кончится.

Якоб выдыхал кровь, кашлял кровью, капал кровью.

— А я… — проговорил он, но из-за стали в лёгких сложно было набрать воздуха.

Констант шагнул к нему и наклонился.

— Что это?

— … предупреждал …

Констант оттопырил ухо окольцованным пальцем.

— Прошу прощения?

— … тебя …

— Друг мой, говори громче. Ты просто пускаешь пузыри…

Якоб обхватил его и крепко обнял.

Констант охнул, когда красное остриё его собственного меча царапнуло ему грудь, и схватил Якоба за плечи, недоумённо вытаращив глаза.

— Всё кончается плохо, — прошипел Якоб.

Он много раз сражался в поединках. Достаточно, чтобы понимать, когда победа ему не светит. Но когда ты не можешь умереть, хватит и ничьей.

Он рухнул назад. Совсем не сложно. Все силы уходили на то, чтобы стоять на колене. Всё остальное сделал их вес.

Золочёное навершие меча Константа ударилось в палубу. Клинок прошёл сквозь Якоба, пока гарда не упёрлась в спину. Герцог пронзительно завизжал, а остриё пронзило ему грудь, вырвалось возле хребта и прошло прямо через правую руку Якоба.

Да, не очень-то благородное окончание поединка, но Якоб и не приносил клятвы благородства. Уж на это ему здравого смысла хватило.

Герцог Констант, выпучив глаза, таращился на лицо Якоба, его вены вздулись, розовые щёки дрожали, а потом он выдохнул с кровью и обмяк.

И Якоб, в очередной раз, оказался там, где в конечном счёте оказываются все люди. Один на один с последствиями своих поступков.

Пронзённый Якоб лежал на палубе. Рукоять меча упиралась в спину. Клинок торчал в нём. Труп Константа лежал сверху. Якоб слабо пошевелил не приколотой рукой, но едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы освободиться. И, разумеется, боль была совершенно невыносимой.

Вниз падали куски горящей парусины. Корабль тонул, и вода начинала захлёстывать палубу — холодная солёная влага сменяла горячую влагу крови.

Он не раз попадал в сложные ситуации. Играл главную роль в легендарных катастрофах. Но тут всё вышло просто на загляденье.

— Ну и засада, — шепнул он.

Море хлынуло через корму и унесло Якоба прочь.