Алекс приземлилась из окна на крышу кареты, как по маслу перекатилась, прекрасненько поднялась, но сплоховала с куда более простым прыжком на землю — подвернула лодыжку, потеряла равновесие и, пролетев через толпу, врезалась лицом в грязный от навоза бок осла, после чего растянулась в канаве.

Ослик сильно ошалел, а его хозяин и подавно. Из-за воплей проходивших мимо кающихся грешников Алекс не разобрала, что он там орал, но явно что-то нелестное.

— Отъебись! — крикнула она ему. Из кареты на неё вылупился монах с окровавленным ртом и выражением паники на потном лице, какое часто бывает у путешественников в Святом Городе, и Алекс завизжала ему: — И ты отъебись! Отъебите друг друга, — равнодушно добавила она, заковыляв прочь.

По крайней мере, за ругань денег не берут.

Она стянула с прилавка молитвенный платок, пока торговец отвернулся — что, по её меркам, считалось не столько воровством, сколько хорошими рефлексами, — намотала его на голову, как шарф, и проскользнула среди кающихся, изо всех сил издавая жалобные стоны. Это оказалось нетрудно из-за пульсирующей боли в ноге и мурашек на шее от опасности. Алекс подняла руки к неровной голубой полосе между разнородными крышами и с облачком пара выдохнула молитву об избавлении. В кои-то веки почти искренне.

Вот так и бывает. Начинаешь вечер в поисках развлечений, а утром молишь о прощении.

Господи, как же ей было плохо. В животе бурлило, в горле жгло, и в области задницы тоже намечались неприятности. Может, из-за вчерашнего плохого мяса, или из-за сегодняшних плохих перспектив. Может, из-за денег, которые она проиграла, или из-за денег, которые должна. А может и из-за остатков навоза на губах. А ещё эта жуткая вонь от паломников, которым запрещено мыться на всём долгом пути до Святого Города. Она прикрыла молитвенным платком уголок рта и украдкой глянула назад, вглядываясь через лес воздетых к небесам рук…

— Вон она!

Слиться с толпой не получалось, как она ни старалась. Алекс протиснулась мимо одного паломника с повязкой на глазах, отпихнула другого, который полз на запаршивевших коленях, и заковыляла по улице так быстро, как только позволяла подвёрнутая лодыжка — то есть гораздо медленнее, чем ей бы хотелось. Кто-то громко распевал гимны за медяки, и за этим шумом она услышала позади звуки хаоса. Хорошо бы драки — кающиеся, бывает, сильно нервничают, если встать между ними и благодатью Всевышнего.

Она залетела за угол и очутилась на рыбном рынке в тени Бледных Сестёр. Сотни прилавков, тысячи покупателей, шум ожесточённой торговли, солёная морская вонь утреннего улова, блестевшего под зимним солнцем.

Краем глаза она заметила движение и рефлекторно рухнула наземь. Чья-то рука схватила её за волосы и вырвала клок, но Алекс бросилась под фургон, перекатилась, едва не попав под копыта, протиснулась между чьими-то ногами и поползла по холодной жиже из потрохов, костей и слизи под прилавками.

— Попалась, блядь!

Чья-то рука схватила её за лодыжку, и пока Алекс вытаскивали на свет, её пальцы оставляли дорожки в рыбной требухе. Это оказался один из головорезов Бостро, потевший в треуголке, из-за которой он выглядел, как несостоявшийся пират. Алекс вскочила и с тошнотворным хрустом ударила его по щеке, испугавшись, что хрустнула её рука, а не его лицо. А он схватил её запястье и вывернул в сторону. Она плюнула ему в глаз, заставив вздрогнуть, и пнула в пах, заставив пошатнуться, а свободной рукой принялась шарить вокруг. Её могут повалить, но она всегда поднимется. Пальцы что-то нащупали, и Алекс, завопив, взмахнула этим предметом. Тяжёлой сковородкой. Та врезалась пирату в лицо со звоном, словно колокол к вечере, сбила глупую шляпу и свалила его наземь, а покупатели бросились прочь от горячего масла, окатившего всё вокруг.

Алекс развернулась, и на глаза налип рыбный комок её собственных волос. Вокруг все на неё таращились, тыкали пальцами, и через толпу к ней пробивались фигуры. Она запрыгнула на ближайший лоток и побежала, раскидывая дары моря — гнулись доски, трепыхалась рыба, хрустели крабы, грубо орали торговцы. Алекс прыгнула на следующий прилавок, поскользнулась на огромной форели, сделала ещё один отчаянный шаг, рухнула на плечо и свалилась в фонтане устриц. С трудом поднялась, задыхаясь, и захромала в забитый мусором переулок, но спустя четыре шага увидела, что это тупик.

Она стояла, скорчившись от ужаса, и смотрела на пустую стену, беспомощно разводя и сводя руки. Потом очень медленно повернулась.

Бостро стоял на входе в переулок, уперев огромные кулаки в бока и выпятив челюсть, как воплощение чистой угрозы. И медленно цыкал языком: цык-цык-цык.

К нему подбежал запыхавшийся от погони головорез. Тот, что ухмылялся полным ртом бурых зубов. Боже, ну и видок. Если ты так ухмыляешься, то хоть почисти зубы, а если уж у тебя такие зубы, то хотя бы не ухмыляйся.

— Бостро! — Алекс, запыхавшись, улыбнулась, как могла. Даже по её меркам улыбка вышла так себе. — Не знала, что это ты.

Бостро веско вздохнул. У него всё получалось веско. Уже много лет он собирал деньги для Папаши Коллини и, должно быть, слышал все уловки, ложь, оправдания и слезливые истории, какие только можно себе представить, и много таких, какие и представить нельзя. Эта история не произвела на него впечатления.

— Время вышло, Алекс, — сказал он. — Папаша хочет получить свои деньги.

— Справедливо. — Она подняла свой объёмистый кошелёк. — Вот вся сумма.

Она бросила ему кошелёк и бросилась со всех ног, но они уже были готовы. Бостро поймал кошелёк, а его говнозубый друг схватил Алекс за руку, развернул и так швырнул в стену, что она ударилась головой о кирпичи и свалилась в мусор.

Бостро открыл кошелёк и посмотрел на содержимое.

— Потрясающе. — Он перевернул кошелёк вверх дном, и из него посыпалась грязь. — В твоём кошельке одно дерьмо, как и в тебе.

К вечеринке присоединился начинающий пират с розовым пятном от сковородки на лице.

— Осторожно, — пробурчал он, выпрямляя вмятину на своей треуголке, перепачканной рыбой. — Она злобная, когда её загоняют в угол. Как голодный хорёк.

Её называли и похуже.

— Послушай, — прохрипела Алекс, поднимаясь на ноги и гадая, не сломали ли ей плечо, а когда взялась за него, подумала, не сломала ли руку. — Я принесу деньги. Я могу достать ему деньги!

— Как?

Она достала из кармана тряпку и с подобающим почтением развернула её.

— Узрите кости пальцев святого Люция…

Тот, что в шляпе, выбил их у неё из рук.

— Собачьи лапы мы узнаем с первого взгляда, лживая сучка. — Это было очень обидно после всей работы, которую она проделала, чтобы подровнять когти.

— Послушай, — сказала она, подняв избитые, пульсирующие, рыбные руки, и стала отступать назад, но переулок быстро кончался, — мне просто нужно ещё немного времени!

— Папаша давал тебе ещё времени, — сказал Бостро, загоняя её назад, — оно кончилось.

— Это даже не мой долг! — ныла она, что было правдой, но совершенно не имело значения.

— Папаша предупреждал тебя, чтобы ты не брала его на себя, не так ли? Но ты взяла. — Что тоже было правдой, и очень даже имело значение.

— Я заплачу́! — голос Алекс становился всё выше и выше: — Ты можешь мне доверять!

— Не заплатишь, и не могу, и мы оба это знаем.

— Я пойду к другу!

— У тебя их нет.

— Я найду способ. Я всегда нахожу выход!

— Ты не нашла выход. Поэтому мы здесь. Держи её.

Здоровой рукой Алекс ударила Говнозуба, но тот даже не дрогнул. Он поймал её за одну руку, пират — за другую, а она брыкалась, извивалась и звала на помощь, как монашка, которую грабят. Её могут повалить, но она всегда поднимется…

Бостро ударил её в живот.

Раздался глухой звук, словно конюх уронил мокрое седло, и всё желание бороться сразу же улетучилась. На глаза навернулись слёзы, колени подкосились, и Алекс оставалось только висеть, издавая долгий истошный хрип и думая, что, наверное, лучше было бы не подниматься.

Нет ничего романтичного в ударе под дых от мужика вдвое крупнее тебя. Особенно когда рассчитывать можешь только на следующий удар. Бостро огромной ручищей схватил Алекс за горло, и от хрипа осталось только бульканье. Затем он вытащил свои клещи.

Железные клещи. Отполированные от долгого использования.

Ему это явно не нравилось, но он всё равно их вытащил.

— Что? — проворчал он. — Зубы или пальцы?

— Послушай, — пролепетала Алекс, едва не проглотив язык. Сколько она уже тянет время? Ещё неделю или две. Ещё час или два. Теперь она уже старалась выгадать секунды. — Послушай…

— Выбирай, — прорычал Бостро. Его клещи оказались так близко к лицу Алекс, что у неё глаза сбились в кучу. — А иначе, сама знаешь, вырву и то, и другое…

— Минуточку! — раздался резкий и властный голос, и все разом оглянулись. Бостро, бандиты и Алекс — насколько могла в полузадушенном состоянии.

В начале переулка стоял высокий красивый мужчина. С таким ремеслом, как у Алекс, быстро учишься с первого взгляда определять, насколько богат человек. Кто настолько богат, что его стоит облапошить. А кто слишком богат, и потому лучше его не трогать. Это был очень богатый человек: подол одеяния поношен, но шёлк хороший и расшит золотыми драконами.

— Я герцог Михаил Никейский. — Действительно, он говорил с лёгким восточным акцентом. К нему подбежал лысый парень с испариной на лбу. — А это мой слуга Евсевий.

Все переваривали этот неожиданный поворот. Так называемый герцог смотрел на Алекс. Ей показалось, что у него доброе лицо, но ведь она и сама могла состроить очень доброе лицо, а она — вороватая сучка, кого ни спроси.

— Насколько я понимаю, вас зовут Алекс?

— Вы понимаете правильно, — проворчал Бостро.

— А у вас есть родимое пятно под ухом?

Бостро сдвинул большой палец и приподнял бровь, увидев обнажившийся участок её шеи.

— Есть.

— Клянусь всеми святыми… — герцог Михаил закрыл глаза и очень глубоко вдохнул. Когда он открыл их, показалось, что там стоят слёзы. — Ты жива.

Хватка Бостро ослабла настолько, что Алекс смогла прохрипеть:

— Пока. — Она была потрясена не меньше других, но выигрывают те, кто быстрее всех преодолевает потрясение и начинает разбираться, где тут выгода.

— Господа! — объявил герцог. — Это не кто иная, как её высочество принцесса Алексия Пирогенет, давно потерянная дочь императрицы Ирины и законная наследница Змеиного престола Трои.

Бостро, должно быть, слышал все уловки, ложь, оправдания и слезливые истории, какие только можно себе представить, но эта даже его заставила поднять брови. Он прищурился, глядя на Алекс, как будто кто-то сказал ему, что дерьмо, которое на его глазах только что вылезло из козлиной задницы, на самом деле золотой самородок.

Ей оставалось только сильно пожать плечами. Её называли аферисткой, налётчицей, обманщицей, воровкой, сукой, вороватой сукой, хорьком ебучим, лживой пронырой, и это только то, что она воспринимала за комплименты. Её никогда, насколько она помнила, не называли принцессой. Даже в шутку.

Лицо Говнозуба перекосило от ярости.

— Она, блядь, кто?

Герцог Михаил рассматривал Алекс — та висела, как дешёвый половик на ежегодной чистке, который уже наполовину выбили.

— Действительно, выглядит она… не очень похоже на принцессу. Но она та, кто есть, и нам всем придётся с этим смириться. Поэтому я вынужден настаивать на том, чтобы вы убрали руки от этой королевской особы.

— Убрали руки? — переспросил будущий пират.

— Отпусти её. — Вежливость герцога чуть треснула, и Алекс разглядела за ней нечто суровое. — Живо.

Бостро нахмурился.

— Лживая проныра задолжала нашему боссу.

Пират выдернул зуб из окровавленного рта.

— Хорёк ебучий, выбила мне зуб!

— Как жаль. — Герцог поднял брови, рассматривая зуб. — Похоже, он действительно был хорош.

Тот злобно отбросил зуб.

— Ну, мне он охеренно нравился.

— Вижу, вы претерпели некоторые неудобства. — Герцог Михаил сунул руку в карман своего расшитого золотом платья. — Видит Бог, я прекрасно знаю, какими несносными бывают принцессы, поэтому… — он достал на свет несколько монет. — Вот кое-что… — он положил пару монет обратно, а остальные бросил на грязные булыжники. — За ваши хлопоты.

Бостро глянул вниз, впечатлённый не больше, чем грязью в кошельке Алекс.

— Я-то думал, она ёбаная принцесса?

— Герольд обычно объявляет её без «ёбаная», но да.

— И это всё, чего стоит её жизнь?

— О, нет, — сказал герцог Михаил. Его слуга грациозно опустился на одно колено рядом с ним, распахнул плащ и достал большой меч, испачканные ножны которого были отделаны блестящей проволокой, а потрёпанное золотое навершие наклонено в сторону хозяина. Герцог опустил на него кончик пальца. — Это всё, чего стоят ваши жизни.