Эти недели для Алекс выдались насыщенными. Её объявили наследницей престола Трои, она встретилась с Папой, на неё нападали свинолюди и огненная колдунья, при ней речь о пельмешках успокоила толпу, и она видела отрезанную говорящую голову. Казалось бы, удивить уже нечем.
Но отчего-то её вечно застигали врасплох.
Это была женщина. Две руки. Две ноги. Но её кожу покрывала блестящая чешуя. Слишком широко расставленные желтоватые глаза, приплюснутый нос и вытянутый рот придавали ей рыбий вид. Ой, а ещё жабры. Они раскрывались при каждом вдохе, обнажая розовую бахрому внутри горла. Это выглядело нелепо. Почти как в анекдоте. Только совсем не смешном. И особенно не вызывал смеха зазубренный меч в её руке.
— О Боже, — простонала Алекс. В густеющей дымовой завесе доносились звуки. Сталь, боль, страх и ярость — точно как в гостинице. Только на море. А на море всё хуже!
— Ты умеешь плавать?
Алекс резко обернулась. На поручне сидела Солнышко, держась рукой за выбленки, так спокойно, будто родилась в снастях на корабле, атакованном рыбобабами.
Алекс сглотнула.
— Не очень.
— Не очень или совсем не умеешь?
— Совсем!
И почему она в Венеции училась не плавать, а ходить, писа́ть и болтать о Карфагене? Сложно произвести впечатление своими знаниями по древней истории, когда лёгкие заполнены морской водой.
Перед ней пятился Якоб, подняв щит. Возле неё пятилась Вигга, за плечом которой съёжился брат Диас. Позади Алекс пятились Бальтазар и Батиста, а впереди в дыму маячил сжимающийся полумесяц рыбообразных фигур, и у всех на промокших мундирах блестели потрёпанные позументы. Алекс и сама бы с радостью попятилась, но отступать было некуда.
— Куда теперь? — пискнула она.
Солнышко посмотрела наверх.
С огромной неохотой Алекс тоже закинула голову назад и посмотрела на провисшую сетку верёвок, исчезавшую вверху в головокружительном кошмаре хлопающих парусов, паутине тросов и скрипучих реев. От одного взгляда колени подкосились.
— Да ты шутишь, — шепнула она.
— У меня нет чувства юмора, — сказала Солнышко, протягивая свободную руку.
Алекс ещё помедлила и жалобно пискнула, увидев, как приближаются рыболюди. У одного из головы рос коралл. Это там глаз на конце? Он смотрел прямо на неё!
— Беги! — прорычал Якоб через плечо.
— О Боже. — Алекс ухватилась за руку Солнышка, поднялась на поручень и, глянув на бурлящее море, запрыгнула на сеть из верёвок и поползла.
Вверх по выбленкам. Самое то для таких выблядков, как она.
Впереди показался рыбочеловек. Его огромные губы дрожали, издавая странный булькающий звук. Брату Диасу послышалось что-то вроде «Помоги», но это не вязалось с огромным топором, который существо занесло над головой. Или, скорее, крюк на шесте? Хотя, не так уж и важно, какой формы металл, когда он вонзается в череп.
Брат Диас отшатнулся в сторону, и клинок просвистел мимо, вырубив щепки из поручня справа. Он качнулся обратно, и лезвие вонзилось в поручень слева. Брат Диас врезался в мачту, охнул, отскочил и поскользнулся на наклонной палубе. Его сумка распахнулась, и высыпались неотправленные письма. Сзади в ноги ударил поручень, брат Диас отчаянно пытался за него схватиться, но безуспешно — только наполовину сорвал ноготь и всё равно свалился.
Он собирался закричать, падая в море, но успел лишь хрипло пискнуть и ударился боком об доски. Потом сел, прижимая руку к пульсирующему черепу и вглядываясь в дым. Видимо, упал с юта на палубу, пролетев всего несколько футов.
Брат Диас решил было считать это удачей, когда рыбочеловек проворно, как лосось, прыгнул, приземлился рядом с ним и высоко поднял крюк.
Брат Диас, суча пятками по доскам, пытался разом подняться и отползти, а когда не вышло ни того, ни другого — безнадёжно поднял руку, прикрываясь от неизбежного удара…
— Этот ёбаный монах — мой!
Вигга коленями приземлилась на рыбочеловека, вколотив его в палубу. Видимо, она где-то нашла плотницкие инструменты, поскольку держала в каждой руке по тяжёлому топорику, и теперь с двойным глухим ударом опустила их, а кровь брызнула на её оскал.
Брат Диас с трудом поднялся, закашлялся, проморгался и снова закашлялся. Разглядел ли он во мраке какие-то фигуры? Двое боролись на полу. Ещё пара вырывала друг у друга копьё. Блеск металла…
— Слева! — заверещал он. Вигга рухнула, и над её головой пролетела алебарда, шип которой на волос промахнулся мимо носа брата Диаса. На него бросился солдат — мелькнул позолоченный шлем, поножи, оскаленные зубы.
Вигга, несмотря на свои размеры, невероятно быстро рванула на него, подцепила ногу одним топориком, отступила, когда он с визгом подлетел, и другим топором так сильно пригвоздила к палубе, что его головой проломила доски.
— Справа! — завопил брат Диас.
Вигга крутанулась от очередного солдата, а её топорик, описа́в полный круг, пробил его шлем. Солдат кувырком пролетел мимо брата Диаса и, вырвав кусок поручня, безвольно шлёпнулся в море.
— Итальянское говно, — буркнула Вигга, бросив через плечо расколотый черенок одного из топориков.
— Лучник! — завопил брат Диас. Вигга одним движением развернулась и метнула второй топорик, который закрутился и с резким хлопко́м вонзился в лоб лучника на платформе. Тот, падая назад, пустил стрелу высоко в небо.
— Видал бросок? — заорала она, схватив брата Диаса за рясу и триумфально тряся его.
— Иииик, — только и мог ответить он. А позади неё из дыма понималось, раскинув руки, самое отвратительное существо из всех, что только видел брат Диас.
Тело человеческое, а отличный мундир был заляпан слизью у расшитого воротника, поскольку вместо головы там торчала огромная мокрая желеобразная масса с двумя оранжевыми глазами размером с блюдца и множеством извивающихся щупалец, свисавших спереди. Неужели у него прозрачная кожа? Это там мозг плавает, словно орех в желе? Существо бросилось на Виггу, раздвинув щупальца и обнажив ряды фиолетовых присосок. А там, где они соединялись, торчал чёрный клюв, который раскрылся, издав яростный, мучительный, оглушительный вопль…
Который оборвал звучный шлепок — это Вигга отступила и ударила существо в живот, так что оно сложилось пополам, а его отполированные сапоги оторвались от палубы. Оно пошатнулось, исторгая чёрную рвоту из клюва, а потом Вигга схватила его за запястье и щупальца, подняла и врезала в мачту вниз головой.
Оно рухнуло извивающейся кучей желе, а Вигга прыгнула на него и, напрягая жилы на татуированной шее, вонзила зубы в горло, где человечье тело соединялось с морским гадом, дёргалась и рычала, пока, наконец, не бросила. А потом вытерла рукой чёрный рот и сплюнула комок упругого мяса.
— Фу, — прорычала она. — Ненавижу морепродукты.
Бальтазару не очень-то нравились палубы, каюты или камбузы на кораблях. Тесные, убогие, зловонные помещения, где набивались самые непривлекательные члены общества, постоянно напивались и поливали друг друга потоками неразборчивого морского жаргона. И поэтому о многом говорил тот факт, что ещё меньше ему нравились трюмы, и особенно этот, поскольку прямо в его центр нанёс нежданный визит огромный таран галеры, и теперь в расколотый корпус бурлящими фонтанами хлестала морская вода.
Когда верхние палубы превратились в затянутое дымом поле боя, убежать вниз показалось отличной идеей. Но теперь Бальтазару пришлось задуматься, действительно ли на откровенно тонущем корабле здесь будет лучше.
— Это не выглядит многообещающим… — пробормотал он. Такое высказывание легко можно было применить к любому моменту за последние месяцы. В трюме уже было по колено, и пенная вода быстро поднималась, а на ней качался мусор, бочонки и труп невезучего юнги, который, наверное, прятался здесь в поисках безопасности. Бальтазар надеялся, что им повезёт больше, но не хотел ставить на это свою жизнь.
— Сюда! — прошипела Батиста. — Может, получится выбраться через брешь! — она пробралась к лучам солнечного света вокруг тарана, одной рукой расталкивая плавающий груз, а в другой держа кинжал.
— Чёрт, — пробормотал Бальтазар. Бросаться в море — это не план, а то, что остаётся делать, когда все остальные планы провалились. Но ему пришлось, громко ругаясь, лезть за ней в ледяную воду, по причине полного отсутствия идей получше и непреодолимого нежелания остаться одному. Да, Батиста бывала неприятной, но не настолько, как эти покрытые ракушками сращения людей и морских тварей, наводнившие судно. С теоретической точки зрения, саркомантические эксперименты императрицы Евдокии безусловно производили впечатление — и Бальтазара очень интересовало, какие некромантские возможности предоставляет размытие грани между человеком и животным — но вот так близко пересекаться с живыми особями ему совершенно не хотелось. Разговаривать они, видимо, почти не могли и отвратительно воняли.
— Сюда. — Батиста ухватилась одной рукой за ястребиную голову тарана, обходя его. — Помоги мне…
Из тени за тараном кто-то выскользнул и хлопнул её по лбу. Высокий мужчина с длинными руками и ногами, у которого промокший халат прилип к телу. Бальтазар потрясённо отпрянул, немного запутавшись в грузовой сетке, но Батиста застыла, и вода пенилась вокруг её бёдер.
— Бальтазар Шам Ивам Дракси, полагаю? — спросил мужчина, элегантно приподняв бровь.
— Вам знакомы мои труды? — невольно спросил Бальтазар.
— Нет… — мужчина ухмыльнулся. Весьма зловещей и угрожающей улыбкой. — Но ваше имя всплывало… — Батиста с прилипшими к лицу мокрыми волосами медленно повернулась, и злобно уставилась на Бальтазара, даже ещё враждебнее обычного. — В списке… — из её лба торчала иголка, и на ней висел окровавленный обрывок ткани с вышитой единственной руной. — Людей, которых меня попросили убить.
И слова «попросили убить» идеально синхронно проговорила и Батиста.
— Чёрт… — пробормотал Бальтазар, неохотно отступая тем же путём, которым так неохотно пришёл, столкнувшись с плавающими бочонком и едва не свалившись в ледяную воду.
Мужчина был френомантом. Манипулятор разумом. Эту дисциплину Бальтазар находил особенно отвратительной, и не только оттого, что её практики похищали чужую свободную волю, проникая в плоть, как дева в новое платье, но ещё и потому, что они неизменно верили, будто понимание ментальной сферы делало их умнее всех. Он — Бальтазар Шам Ивам Дракси. Ум — это его конёк! Хотя, если честно, он вовсе не чувствовал себя прозорливым сейчас, когда Батиста пробиралась к нему с кинжалами в руках, жаждой убийства в глазах и с руной контроля, пришпиленной ко лбу.
— Могу ли я предположить, — отчаянно тянул время Бальтазар, оглядывая затопляемый трюм (сложно представить себе более безнадёжное место для магической дуэли), — что имею честь говорить с членом ковена императрицы Евдокии?
— Можешь, — хором ответили Батиста и колдун.
— Какая потеря для магического сообщества! — вскипел Бальтазар. Подготовка — это ключ к успеху, а он уже много недель не мог найти равновесие, и бесконечно импровизировал, вечно вынужденный полагаться на самые дрянные шансы. — Как я понимаю, она была одним из лучших практиков своего поколения. Говорили даже, что она могла пускать молнии!
— Я видел это собственными глазами.
Бальтазар поверил этому ещё меньше, чем когда услышал впервые.
— Хотел бы я посмотреть на такое, — пробормотал он.
— Это вряд ли, — сказала Батиста, — поскольку Евдокия мертва. — Позади неё, словно высокая тень, колдун беззвучно повторял эти слова. — А скоро и ты умрёшь.
Он улыбнулся, и Батиста улыбнулась. Улыбкой, которая отчего-то не подходила её лицу.
Взбираться по выбленкам сложнее, чем может показаться. Всё равно, что карабкаться по мармеладной лестнице. Да ещё корабль накренился, когда его пробил таран, и палубы стали откосами, а мачты под головокружительным углом наклонились над позолоченной галерой.
— О Боже, — шептала Алекс, взбираясь, — о Боже, о Боже. — Если честно, Божественное вмешательство казалось маловероятным. У Бога по всем церквям полно людей, которые наполняют блюда для пожертвований и день каждого святого живут по его Двенадцати Добродетелям — и всё равно, на взгляд Алекс, он редко за них вступался. А значит шансы, что он пошлёт ангела ради такого неверующего куска дерьма, как она, близки к нулю. Но она всё равно повторяла эти слова: — О Боже, о Боже, о Боже, — всё выше и выше переставляя ладонь за ладонью, ступню за ступнёй. Руки уже горели, и ноги уже горели, и лёгкие горели.
— Сюда. — Солнышко присела на рее над Алекс. На нижней рее, на которой висел нижний парус. Эльфийка схватила запястье Алекс и всем своим весом потянула. Весила она, как мешок моркови, но Алекс была весьма признательна за этот жест. Она, наконец, взобралась и встала, покачиваясь, на этой штуке, которая была всего лишь большой палкой, скрипящей на ветру, и вцепилась в мачту так, словно это её самая большая ценность.
— Не смотри вниз, — сказала Солнышко.
— Что? — и Алекс, конечно, тут же посмотрела вниз. Посреди палубы горела солома, от корабля поднимался дым, и ветер гнал его в сторону огромной галеры. Алекс увидела людей между скамьями. Солдат в блестящих доспехах, пробиравшихся к носу, прыгавших на корабль и исчезавших в дымке на накренившейся палубе. Увидела и Константа на его платформе, который жестами гнал их вперёд. Он посмотрел на неё и улыбнулся? О, Спасительница, эти ёбаные зубы было видно за милю.
— Вот сволочь, — хотела прорычать она, но вышел только отчаянный писк, поскольку мачта качнулась, наклонившись ещё сильнее. — Корабль тонет?
— Ну, в нём большая дыра. — Солнышко посмотрела на таран галеры, пронзивший борт. — И она ниже ватерлинии, так что…
— Так что лезем на мачту… — Алекс крепко зажмурилась, пытаясь не обращать внимания на звуки убийств внизу. Пытаясь не замечать дым, скребущий в груди с каждым вздохом. Пытаясь не думать о долгом падении. — Тонущего корабля.
— На тонущем корабле лучше места не сыскать.
— С чего это ты взяла?
— С того, что оно утонет последним? — пожала костлявыми плечами Солнышко. — Помогло?
— О Боже, — шепнула Алекс. На снастях они были не одни. За ними поднимались фигуры, причём, быстро. Одна уже преодолела полпути до реи, и даже через весь дым было ужасно очевидно, что это не совсем человек. Натянутая куртка мундира трещала по швам на костистом овальном теле без шеи и почти без головы. И у него были клешни. Одна маленькая, а другая огромная. И эти клешни удивительно хорошо подходили для лазания по верёвкам. Или для раздавливания голов будущих принцесс.
— Краболюди, — выдохнула Алекс.
— По правде говоря, вон тот больше на лобстера похож.
— Что ж, приятно знать, какое именно ракообразное тебя убьёт, — выкрикнула Алекс. — Куда теперь?
Солнышко снова посмотрела наверх. На ещё более ненадёжные выбленки, мимо очередных хлопающих парусов, в сторону черневшей на фоне голубого неба маленькой платформы марса на вершине грот-мачты.
— О Боже, — шепнула Алекс.
Клинок Якоба врубился в рёбра рыбобабы с глухим хлюпающим звуком, знакомым любому мяснику.
Она упала на колени, а её зазубренный меч застучал по палубе. Кровь хлынула меж перепончатых пальцев, и мокрый мундир покраснел ещё сильнее. Якоб отшатнулся, схватившись за поручень, чтобы не упасть, и каждый хриплый вздох давался ему с трудом.
— Блуфуферблуфер, — пробулькала она, отчего кровь пузырилась из одной жабры и стекала из уголка рта. — Блуфуфер.
— Чё? — Якоб не понимал, она говорит на другом языке, или из-за рыбьего рта не может выговорить слова, или же это он их не слышит из-за пульсирующей в ушах крови.
У неё из-под ворота выпал кулончик. Маленький эмалированный цветок на серебряной цепочке. Такие дарят возлюбленные. Интересно, ей это дали до того, как она стала рыбой, или после.
— Блуф, — сказала она и упала набок, а заострённая голова стукнула по палубе.
Как же Якобу хотелось прилечь с ней рядышком. Плечо горело. Он едва мог держать щит. Повсюду валялись рыбообразные трупы. Весь ют стал скользким от крови. Воняло, как от скверного рыботорговца.
Он понятия не имел, что с остальными. Из-за дыма ничего не было видно (чего он и добивался), и тяжело дышать (а вот это в планы не входило). Но стоит посеять хаос, и уже не знаешь, чем он закончится. В этом-то и смысл.
— О-о, да Бога ради.
Якоб мельком заметил движение, и едва успел поднять щит, как что-то грохнулось на палубу.
Герцог Констант спрыгнул с галеры и в полуприсяде приземлился на юте.
— Слышал, говорят… — третий сын Евдокии медленно выпрямился, — … если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо… — он взял невидимую пушинку с усеянных драгоценностями наград на алом мундире и растёр двумя пальцами. — Готовься… сделать это сам?
Якоб поводил языком по кисло-солёному рту — на зубах кровь от удара щитом по лицу — и сплюнул в море. Немного не доплюнул, и слюна плюхнулась на поручень возле него.
— Угу, — буркнул он.
— Признаюсь, создания моей матери не самые компетентные солдаты. — Констант важно шёл мимо рыбообразных тел и трупов мёртвых матросов. Он был полным, и алая ткань натягивалась у тщательно отполированных пуговиц куртки, а позолоченный воротник врезался в двойной подбородок. Но несмотря на это, двигался он грациозно, на носочках, как учитель танцев. — Если честно, они для неё были теоретическим упражнением. Понимаешь, её интересовала душа. Где она расположена. Как её высвободить. Что с ней после этого происходит…
Он остановился перед существом с коралловым наростом на голове, лежавшем на спине в луже крови.
— Она не собиралась использовать их в военных целях. Это была идея Маркиана. — Он заговорил тише, зловеще нахмурившись и вяло потрясая кулаком: — Перепрофилируем ублюдков! Ужасные воины-полузвери! Выведем неудержимый легион! Отвоюем Святую Землю и покажем эльфам настоящий ужас! — он вздохнул и присел возле изуродованной твари. — Мой брат всё хотел превратить в оружие. С самого нашего детства. Клянусь, он выстраивал на тарелке неудержимый легион из горошин.
Он с некой грустью поправил мундир кораллового человека с расшитой дырой на плече для кораллового отростка.
— Понимаешь, я пытался внушить им чувство гордости. Статусности. — Он похлопал по блестящим пуговицам, таким же, как на его мундире. — То, что карфагеняне называли честью легиона!
Якоб сделал долгий хриплый вдох, испустил долгий хриплый выдох. Он уже потерял счёт маниакальным речам, которые приходилось выслушивать за долгие годы. Но если они дают перевести дух, то не жалко.
— Угу, — буркнул он.
— Что ж. Пожалуй, работы ещё много. — Констант встал, оглядываясь на трупы. — Впрочем, должен признать… ты тут поработал на славу. Это… — он водил пальцем с блестящим увесистым перстнем, считая тела. — Семь? Нет — восемь! Я тебя недооценил. А вон там ещё двое.
На самом деле одного из тех двоих прикончил рулевой перед смертью, а второго Вигга, но Якоб не видел смысла уточнять подсчёты. Парой трупов больше, парой меньше — на его список смертей, накопленный за долгие годы, это не сильно повлияет.
— Угу, — буркнул он.
— Итак. — Констант вытащил меч. На позолоченном эфесе сверкали драгоценные камни, сталь блестела, словно зеркало. — Поединок до смерти? — он поднял руки, клинок в пухлой руке вяло болтался. — На палубе пробитого корабля, который и горит, и тонет? Немного жутковато, зато какая драма.
Драма нынче мало беспокоила Якоба. Он прошёл через много пожаров и кораблекрушений, а фраза «до смерти» уже не вызывала тех же острых ощущений, как у других людей.
— Угу, — буркнул он.
Констант выглядел слегка разочарованным.
— Признаюсь, я надеялся, мы перекинемся парой острот в процессе.
— Когда понаделаешь с моё вот этих… — Якоб махнул рукой на трупы, разбросанные на юте, — поймёшь, что одни и те же шутки повторяются снова и снова.
— Если шутки кончаются раньше, чем враги, то это приговор нашему миру. — Свободной рукой Констант подтянул штаны и согнул колени в боевой стойке, идеально выставив меч. — Должен предупредить… боюсь, всё это плохо кончится.
— Ну. — Якоб оттолкнулся от поручня. — Если прожить достаточно долго… — он снова вдохнул и выдохнул. — Всё кончается плохо.
Люди часто спешили с выводами о Солнышке. Плевали на неё, называли врагом Божьим или пытались отрезать уши, и это было совсем не смешно. Так что она изо всех сил старалась быть вежливой и не судить о людях по внешности.
Но этого крабочеловека красавцем было не назвать.
Снизу и до пояса он выглядел нормальным — даже в штанах с ремнём на медной пряжке. Но уже в районе рёбер всё портилось. Хорошая куртка — как у директора цирка — сплошь изорвана острыми краями панциря, на котором ещё торчало множество ракушек. Одна слишком длинная рука с двумя обычными пальцами и заострённым большим. Вместо другой — огромная зазубренная клешня, хотя с её помощью он довольно ловко взбирался по снастям. Вместо головы и шеи — комок с мохнатыми дрожащими ротовыми отростками. Один глаз почти человеческий, а другой торчал на стебельке. Впечатление он производил весьма жуткое. Особенно оттого, что невидимая Солнышко висела на выбленках в нескольких дюймах от него.
Ох. Из его живота торчали маленькие волосатые ножки. Солнышко совершенно не хотела использовать слово «нижние части» о том, что торчит прямо возле её лица, но как ещё их назвать? Они извивались и изгибались, и ей пришлось зажмуриться и плотно закрыть рот, пока он проползал мимо. Он что. Капнул на неё? На ней теперь крабовый сок?
Крабовый сок — это почти так же плохо, как нижние части.
Даже затаив дыхание, она уловила ощущение его вони — на треть утопленник, на две трети рыбный рынок в очень знойный вечер. Он наступил ей на руку своей большой босой ступнёй, на которой к одному из трёх твёрдых пальцев прицепилась мокрая водоросль, и Солнышку пришлось прикусить губу. Но он не заметил, когда она перелезла на его сторону вант. Не заметил, как взобралась позади него. Не заметил, как вытащила кинжал с его пояса. Он сосредоточился на Алекс, которая была уже совсем близко, и всё бормотала себе под нос: «О Боже».
Солнышко помедлила.
Спасительница определённо выступала против убийства, и Солнышко слышала, как священницы говорили, что убийство хуже всего на свете. Но когда она, наконец, сама прочитала священные книги, то оказалось, что Бог на каждой странице выбивал из кого-нибудь дерьмо. И потом, если мёртвые люди — это трагедия, то мёртвые эльфы — повод для шутки. Нет короче пути на небо, чем по горе́ из эльфийских черепов. Будь хоть самым ужасным гадом в мире, но отправляйся в священный поход, наполни телегу остроухими трупами, и вернёшься героем, чистым, как маргаритка.
Алекс оглянулась — за волосами, прилипшими к лицу, дикие выпученные глаза. От большой клешни до её пяток рукой подать.
В конце концов, решила Солнышко, хорошо или плохо — по большей части зависит от того, что сойдёт с рук.
И потому, когда крабочеловек поднял ногу, Солнышко пырнула его в задницу.
Он оглушительно взревел, но она уже перемахнула на другую сторону снастей и проползла мимо него, используя как ступеньку то, что заменяло ему голову. Солнышко подползла к Алекс, которая выглядела очень напуганной, что казалось вполне разумным, поскольку они залезли высоко на шаткие верёвки тонущего корабля, набитого смертоносными рыболюдьми. От такого не всякий сможет отмахнуться. Солнышко выдохнула, Алекс её увидела и охнула:
— Ты здесь!
Она сдержала желание спросить, где же ещё ей быть.
— Да.
— За мной гонится крабочеловек!
— Я знаю. Я пырнула его в задницу.
— Он ушёл?
Солнышко посмотрела вниз. Большинство людей, если их пырнуть в задницу, определённо передумают, но, видимо, не большинство крабов, потому что этот приближался ещё быстрее, хотя и лилось из него больше прежнего.
— Нет, он всё ещё ползёт, — сказала Солнышко. Стоило отдать ему должное. — Не смотри вниз.
Алекс тут же извернулась, чтобы посмотреть.
— О Боже, — всхлипнула она, тут же запаниковав и запутавшись — именно поэтому Солнышко и сказала ей не смотреть вниз. И почему её никогда не слушают? Это дало крабочеловеку время подобраться вплотную, и Алекс принялась махать на него ногой, отчего ванты сильно задёргались и закачались, поскольку корабль всё сильнее кренился.
Крабочеловек потянулся своей клешнёй к Алекс, все ротовые отростки раскрылись и зашипели, и Солнышко схватила первое попавшееся — какую-то металлическую штуку, висевшую на мачте. Наклонилась мимо пинавшейся Алекс, бросила крабочеловеку в лицо — ну или туда, где у людей лицо — и попала прямо в глазной стебелёк. Он отчаянно заклекотал, разжав клешни, и свалился со снастей.
Крабочеловек упал на парус, молотя конечностями, ткань с громким треском порвалась, клешня зацепилась, ненадолго замедлив падение. Затем он ударился о нижнюю рею и рухнул вниз, а за ним упала и та штука, которую Солнышко в него бросила.
Только тогда она осознала, что это корабельный фонарь. Такие зажигают по ночам, чтобы другие корабли знали, где они. Их наполняют ароматным и сильно воспламеняющимся китовым жиром.
Солнышко видела, как фонарь упал в сторону дымящегося огня на палубе и прикусила губу.
— Ой, — сказала она.