— Надеюсь, это не доставило вам слишком много хлопот, — сказал Фриго. Солнышко смотрела, как он в свете из печи забрасывает с лопаты очередную буханку.

— Я тебя умоляю, — сказала Батиста. — Если ты получаешь, что хотел, то тебе глубоко насрать.

Фриго пожал плечами.

— А кому не насрать? Если получают, что хотели? Я просто вежливый. Это и есть вежливость. А не признание неприятной правды, о которой мы оба знаем, что мы её знаем.

— Я немного устал от этих танцев, — проворчал Якоб, протягивая ему шкатулку.

Фриго вытер руку от муки о фартук и взял её. Только Якоб не отпустил.

— Признаюсь, я обеспокоен, что ты нас кинешь.

— Что ж, весьма разумное беспокойство, — сказал Фриго, глядя прямо на него.

— Какие дашь гарантии?

— Никаких, кроме моей безупречной репутации.

— То есть, никаких, — сказала Батиста.

Фриго посмотрел на внучку и устало вздохнул:

— Зачем люди так упорно спорят, когда все знают, что выбора у них нет?

— Дак они-то хотят, чтоб выбор у них был, — ответила внучка.

Фриго ухмыльнулся.

— О-о, а она у меня умница. Её мать была такой же. Ваш корабль ждёт. Отдавай шкатулку и забирай корабль. Или оставь шкатулку себе, и ищи другой путь в Трою. Решай сам.

Якоб кисло хмыкнул и отпустил шкатулку.

— Чудесно, — ухмыльнулся Фриго. Взвесил в руке шкатулку, легонько тряхнул и посмотрел на Якоба. — Как её открыть?

— Понятия не имею, — сказал Якоб, уже направляясь к двери.

— А кому не насрать, если я получаю, что хочу? — cказала Батиста, вальяжно проходя мимо него. — До следующего раза, Фриго.

— Не спешите возвращаться! — крикнул им вслед Фриго, а потом дверь закрылась, и опустилась тишина. Стало так тихо, что Солнышку захотелось задержать дыхание, хотя она и так не дышала.

Фриго поставил шкатулку.

— Можешь выходить, — сказал он, и снова принялся месить тесто.

Солнышко моргнула, раздумывая, к ней ли он обращается.

Он перестал месить.

— Да, ты. Можешь выходить.

Солнышко хотела было прикинуться дурочкой. Но теперь её разбирало любопытство, а уж когда оно её захватывало, вырваться было невозможно. Так что она перелезла через перила, бесшумно спрыгнула и выдохнула.

Внучка Фриго удивлённо отпрянула.

— Охереть! Это ж эльф!

— Несомненно. — Фриго явно ничуть не удивился. — С очень тихой походкой.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спросила Солнышко.

— Потому что знать — это и есть моя настоящая работа. Девки, банды, азартные игры — всего лишь способы узнавать. Знание — это единственная валюта, которая имеет вес. Как тебя зовут?

— Солнышко, — представилась Солнышко.

— У тебя эльфийские уши? — спросила девочка, оправившись от удивления. — Покажи свои эльфийские уши.

— Отъебись, — бросила Солнышко, — говно мелкое.

Девочка сердито скрестила руки. Фриго фыркнул.

— Знаешь, у меня такое чувство, что эта поездочка в Трою кончится плохо.

Солнышко села на пол, сняла башмаки с шеи и развязала шнурки.

— Я привыкла.

— Что ж, если устанешь от разочарований, то знаешь, где меня найти. Для таких талантливых, как ты, у меня всегда найдётся работа.

— Что за работа? — спросила она, натягивая башмак.

— Всякая.

Солнышко натянула второй и встала. Всё равно она редко их зашнуровывала.

— А может, я счастлива на своём месте.

Фриго некоторое время смотрел на неё своими внимательными глазами.

— Нет, не счастлива. Думаю, ты очень одинока. А знаешь, откуда я это узнал?

Солнышко так сильно сглотнула, что даже услышала, как слюна прокатилась по горлу.

— Откуда?

Он всё смотрел на неё, и на миг показалось, будто он на самом деле её видит. Не то, что она такое, а то, кто она.

— Потому что, Солнышко, на самом деле никто не счастлив на своём месте. — Он вздохнул и снова принялся месить тесто. — И все одиноки.