Ветер носился по комнате, играя пламенем свечей и причудливыми узорами вздымая клубы пыли. Бронзовые круги гудели и дымились. Бубнёж отрезанной головы заставлял Алекс думать, что её друзья внутри дома утратили рассудки. Если когда-то и имели.

Так чему тогда ухмылялся Бальтазар?

— Что-то не так, — сказала она.

— Всё не так! — брат Диас указал на протекавшую голову, на гремящие круги, на бормочущего колдуна. — И уже прошло много недель с тех пор, как всё было так…

— Он пытается разорвать связывание.

— Так теперь вы эксперт не только в хороших манерах, но и в магии?

— Я различаю лжеца, — рявкнула она. — Слышала, как он говорил об этом по дороге. — Она кивнула на барона. — Ему.

Вампир с видом оскорблённой невинности прижал вялые пальцы к груди:

— Мне?

— Это правда? — брата Диаса это, видимо, немного задело.

Барон Рикард вздохнул.

— Люди доверяются мне без страха осуждения. Я же вампир. Вопросы морали я оставляю решать тем… — он лениво махнул в сторону монаха, — у кого меньше склонностей к разуму и больше — к лицемерию.

Бальтазар улыбался всё шире, а его движения становились всё резче. Ветер уже сбрасывал бумаги со столов, хлестал волосами Алекс по лицу, хлопал оторванными обоями по старой штукатурке.

— Почему вы раньше ничего не сказали? — взвизгнул брат Диас.

Алекс облизала губы. В основном потому, что к этому времени надеялась уже быть за много миль отсюда — слинять глубокой ночью и начать новую жизнь, которую она уж не проебёт, как старую, и в которой притворится, что забыла, как страшный сон, всех этих оборотней, вампиров и магов.

А потом напал Маркиан со своими зверо-людьми, и оказалось, что остальные сыновья Евдокии, скорее всего, знают о ней, и Алекс начала думать, что лучше оставаться с часовней Целесообразности. Якоб, Вигга и Солнышко, можно говорить о них что угодно — а сказать можно много чего, — но они показали, что они на её стороне. Уже давно на её стороне не было никого, кроме неё самой. Ведь её сторона — это ебучая пустыня.

— Велите ему прекратить! — из-за грохота ей пришлось кричать.

У монаха был слегка отчаянный вид. Такой человек скорее даст лодке утонуть, чем отдаст приказ вычерпать воду. Дерьмовый лидер, можно сказать. Зато Алекс — дерьмовая принцесса.

Она схватила его за рясу.

— Её Святейшество поставила вас главным! Таковы были слова связывания! Прикажите ему прекратить!

— Ох, пресвятая Беатриса… — он выпятил челюсть и повернулся к кругу. — Бальтазар Шам Ивам Дракси! — маг, не прекращая бубнить, приоткрыл один глаз и зыркнул на них. — Я приказываю тебе…

Бальтазар взмахнул одной рукой, и слова монаха оборвались нескладным хрипом. Он согнулся пополам, схватившись за шею и уставился на Алекс, выпучив глаза.

— Маг остановил его дыхание, — невозмутимо сказал барон Рикард.

Алекс подхватила брата Диаса, который рухнул на колени, и на его висках вздулись вены.

— Отпусти его! — крикнула она Бальтазару, но, помимо самодовольных лекций о древней истории Карфагена, тот мог игнорировать её неделями. Поразительно было бы, если б он вдруг обратил на неё внимание. Он стоял, оскалив зубы, гримаса боли на его лице смешалась с триумфальной улыбкой, а его мантию рвал ветер из ниоткуда.

— Помогите мне! — крикнула она барону Рикарду, закрываясь одной рукой от хлещущего песка.

Вампир и с места не двинулся.

— Вы же собирались захватить престол. Неужели не сможете усмирить одного колдуна?

Круги уже светились, прожигая пол. Отрезанная голова выкрикивала чепуху. Брат Диас стоял на коленях, багровея.

— Хули мне делать? — завопила Алекс.

* * *

— Греби… — спокойно крикнул Эрик у руля, не выпуская трубку из жёлтых зубов. — Греби… — этот голос, рубивший время на мгновения, успокаивал её колотящееся сердце до его медленного ритма. — Греби…

Боги, всего лишь запах моря, хлопки парусов, холодные брызги на коже. Она и забыла, как сильно всё это любила. Забывать — это её талант. Забывчивость бывает даром свыше. Но может стать и проклятием. Кто ей это говорил? Какой-то знакомый мрачный рыцарь. Но где она его встречала? Она уже перестала искать закономерности. Пусть накатывает, как прилив после заката.

— Греби уже, — сказал Хальфдан, хмуро глядя на неё. — Жизнь и так тяжела, нечего её осложнять ещё сильнее.

— Ага. Грести. Точно. — Вигга никогда не отлынивала. Сжала мозолистые руки на отполированном от времени весле и со всей силы навалилась.

Уже темнело, небо наливалось штормовыми оттенками. Лучше грести к берегу, но она не могла вспомнить, где берег. Не могла даже вспомнить, есть ли тут берег. Или они тут были всегда? В открытом неспокойном море, над всей этой громадной и неизвестной бездной?

— Не заглядывай слишком далеко, — сказал Олаф возле неё, и Вигга рассмеялась, но когда он повернулся к ней, другая сторона лица оказалась изуродована шрамами от когтей, а на месте глаза зияла красная дыра.

— Что случилось? — прошептала она.

— Ты, — сказал он. Его руки держали кучу собственных внутренностей.

— Можно ненавидеть соседа по лодке, и всё равно грести с ним в одну сторону, — сказал Эрик.

— Ага. — Вигга кивнула, пытаясь притупить страх и не терять надежды. — Это верно. Часто так говорю.

— Но ты выгребла нас за край ёбаного мира. — Эти слова дымом слетели с его иссиня-чёрных губ. Может, он сбежал от неё, но замёрз в снегу? Она всегда знала, что убежавшие не убегут далеко.

— Это была не я, — вскричала Вигга, — это всё волчица.

Она выбралась из прибоя на берег, чувствуя на лице солёные брызги и солёные слёзы. Тёмный берег под тёмным небом, сердитые волны вгрызались в чёрный песок. С берега уходила тропинка, заросшая терновником, меж двух огромных камней, словно установленных там гигантскими руками, и на этих камнях были вырезаны предупреждения. Те же предупреждения, что и на её лице, на руках, на спине.

— Я знаю это место, — прошептала она.

— Конечно, — сказал Хальфдан, направляясь к камням. Его горло — сплошная влажная красная рана, а когда он говорил, выдувал кровавые пузырьки из носа.

— Я не хочу идти, — сказала она.

— Но ты же пошла.

Она хотела убежать, вот только ноги несли её в другую сторону, прямо к тропинке. Прямо к волчице.

— Ступай внутрь и сиди там. — Её тыкали через прутья клетки, раскалённое железо светилось и воняло горелым. А Вигга забилась в угол, пытаясь не видеть кровь на руках, и чувствовала кровь под ногтями и вкус крови, засохшей на губах. Она зарылась в вонючие тряпки, пытаясь спрятаться, пытаясь скрыться от себя.

— Я неправильная, — хныкала она, съёживаясь. — Я — зло. — Словно могла свернуться так плотно, что исчезла бы в себе и больше никого бы не поранила. — Я грязная. Мама, пожалуйста, я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — ответила мать, заплетая ей волосы, и Вигга поблагодарила богов, что она дома. Хотя удивительно, что у них такой большой обеденный стол. Она не понимала, как он вообще влез в их маленький домик. — Я люблю тебя, и всегда буду с тобой. — И она закончила косу, погладила её и вздохнула. — Но вот к чему это меня привело. Любить тебя — всё равно что бросать золото в колодец. Любить тебя — это смертный приговор. Волчица — всего лишь отговорка, и даже не очень-то хорошая. Ты была зверем ещё до укуса.

— Не говори так. Ты такого никогда не говорила.

— Но ты знаешь, что я всегда так думала.

Как больно. Вигга прикусила губу и отвернулась, а по щекам покатились слёзы. Она сжала кулаки и угрюмо посмотрела во мрак за обломки лодки, обветренные доски которой лежали, словно кости туши дракона.

Волчица бродила за рёбрами этой развалины, внутри рёбер её груди. Вигга видела блеск глаз, в черноте за светом факела. Крадущаяся, тлеющая ярость. Жуткий голод, который невозможно утолить.

— Ёбаная волчара! — крикнула она. — Ебучая воровка! Ты украла мою жизнь!

Волкам ни к чему слова. Только вой и голод. Крадётся, крадётся, тихо-тихо на лапах, выслеживает её, ждёт удобного момента, чтобы преподнести ей ужасный дар, чудесное проклятие, укус. Который станет её концом и её началом.

Вигга присела среди изуродованных трупов своих товарищей.

— Ты не сделаешь из меня раба. — Она встала, сжав кулаки. — Я надену на тебя намордник! Клянусь!

Жарко вспыхнула ярость, свирепо и неудержимо, и Вигга бросилась в темноту.

* * *

Солнце садилось. Кровавый закат над долиной изрытой грязи и расколотых пней. В израненные небеса вздымались столбы тёмного дыма. Хлопья пепла валились, словно снег.

— Ну и ну, — проворчал Якоб, хромая дальше.

Дорожка вела в лес. Но не из деревьев. Лес острых кольев, вбитых в землю, концами вверх. Лес виселиц, шипастых дыб и висевших цепей. И огромных колёс, вроде того, на котором Спасительница отдала свою жизнь за человечество.

Вдалеке раздавался стук. Тук, тук, тук.

На некоторых кольях висели трупы. Насаженные в назидание. Сначала эльфы, которые явились сеять ужас среди людей, и ужас они и пожали. Враги Божьи, что пришли преподать кровавый урок, и даже не подозревали, какой способный ученик их ждёт.

Но у Бога много врагов, и не все из них эльфы. Ковыляя дальше, Якоб увидел среди насаженных и мужчин. А потом и женщин. Потом и детей. Всё больше и больше. Вот куда завёл священный путь. Итог праведного дела. Тот лучший мир, который они хотели построить. Лес мертвецов.

Удары всё приближались. Бам, бам, бам.

В горле саднило от дыма. Дорога превратилась в море взбитой грязи, усеянное трупами и частями тел, так что он шагнуть не мог, не задев ногу, руку или лицо. Ему хотелось, чтобы это было худшим, что он видел. Худшим, что он совершил.

Сквозь мрак пробивался свет, в котором к нему тянулись, словно пальцы, тени кольев. Там горел костёр — в прогалине, окружённой телами на кольях. Телами в доспехах Железного ордена и Золотого ордена. Его ордена. Ибо враги Бога повсюду. В каждом.

Молот стучал всё громче, и каждый удар пульсировал болью в его висках.

Хлестал сухой обжигающий ветер, рвущий одежду мёртвых мужчин и волосы мёртвых женщин. Ветер пригнул пламя, и за ним показался человек в доспехах, сидевший на корточках возле кола и забивавший клинья у основания, чтобы тот не упал.

Последний удар молота, и человек встал спиною к Якобу.

На нём был прекрасный белый плащ, вышитый двуглавым орлом и кругом веры, который Её Святейшество умоляла их добавить, и осколками благословенного зеркала, чтобы отражать Чёрное Искусство обратно в его проклятых практиков. Вот только низ плаща был залит красным до колен, словно пропитался кровью. Он и пропитался.

— Так и думал, что найду тебя здесь, — сказал Якоб.

— А где же ещё мне быть? — великий магистр ордена повернулся, и они посмотрели друг на друга, через кладбище, через бойню, через это сборище уроков. Якоб и забыл, кем был когда-то. В свои лучшие годы. В свои худшие годы. Каким красивым и гордым. Каким сильным и стройным. В молодости уверенность сияла в нём, словно маяк. За этим человеком другие пойдут в ад. Именно туда он их и завёл.

— Я ждал тебя. — Маршал Данцига с тихим лязгом позолоченных доспехов медленно ступал по прогалине. Он двигался так легко. Так властно. И совсем без боли. — Здесь так сложно найти помощь. Кто знает это лучше тебя? — и он поднял руки в сторону пронзённых тамплиеров, окружавших прогалину. — Мало у кого есть дальновидность, храбрость и воля добиваться того, что они считают… — он закрыл глаза, будто подыскивая слово. — Праведным… до самого конца. Прямо досюда. — И он снова открыл глаза, сиявшие верой. — Но у тебя есть. Мы оба это знаем.

— Что ты натворил? — прошептал Якоб.

— Что мы натворили? Расчистили грязь. Выжгли гниль. Старик, лучший мир не построить, просто сидя на месте и плача о нём. Приходится запачкать руки.

— В крови, ты имеешь в виду.

— Не разыгрывай передо мной невинность, — усмехнулся императорский защитник. — Всё, что хоть чего-то стоит, полито кровью. Не смей притворяться, будто между нами пропасть. Несколько лет, несколько войн, несколько трупов…

— И проклятье.

— Проклятье? Ты не можешь умереть! Это же дар. Возможность. Что стало с твоими мечтами?

— Превратились в кошмары, — прорычал Якоб. — Это должно закончиться.

— Праведное дело не кончается. Ты был великим человеком с великой целью. Теперь же ты — скрюченное дерево на службе у девочки. Тебя гложет вина. Сковывают сожаления. Никто не хочет видеть сомнений, Якоб из Торна.

— Меня поддерживают клятвы.

— Всего лишь слова. Воздух. — Он щёлкнул пальцами. — Вот так ты можешь от них освободиться.

— Я искуплю себя, — хрипло прорычал Якоб. — Я поклялся. Буду жить по Двенадцати Добродетелям.

Папский палач фыркнул.

— Двенадцать капитуляций. Их придумали трусы, чтобы продавать кости дуракам. — И он положил руку на навершие палаческого клинка. На серебряный череп, служивший напоминанием, что смерть ждёт всех. — Спасительница остановила эльфов не добродетелями. Она остановила их мечом.

Якоб медленно сжал пальцы на рукояти своего меча и медленно вытащил его.

— Тогда и я остановлю тебя мечом.

Сталь звенела, пока клинок выходил из ножен, и заблестела цветами огня.

Он знал, что до этого дойдёт. Как всегда.

И был рад, что дошло до этого. Как всегда.

— Наконец-то. — Губы великого магистра ордена дёрнулись в улыбке. — Вот человек, которого я знаю.

* * *

Голова Бальтазара кружилась, во рту скопилась слюна, в глазах потемнело. И невозможно, да и бессмысленно было решить, отчего — от напряжения битвы со связыванием, или из-за контроля над силами, которые он заклинал, или от дополнительной необходимости сжимания трахеи брата Диаса, или оттого, что отрезанная голова бормотала безумную чушь идиотов, метавшихся по волшебной коробке.

Важно было только сдерживать свои нервы, желудок и импровизированное снаряжение ещё несколько мгновений.

Принцесса Алексия склонилась над свалившимся братом Диасом у края колец заклинателя, прикрываясь рукой от вихря из песка и щепок, круживших по комнате. За рёвом ветра, грохотом мусора, высоким пением колец — раскалившихся докрасна от скопленной энергии, которая грозила вырвать шурупы из пола — он услышал её визг:

— Отпусти его!

— Я отказываюсь! — крикнул Бальтазар и сотворил над запястьем знак повеления, собрав в этом единственном миге все годы обучения, все накопленные обиды и всю с таким трудом добытую силу.

Вспышка сине-белого пламени, жгучая боль, запах горелой плоти, и красная полоска на запястье вздулась обугленным волдырём.

— Я свободен от вас! — завизжал он. Вокруг падал весь мусор, поднятый его двойным ритуалом. Волна триумфа заглушала пульсирующую боль в запястье. — Я свободен, тупые…

Рвота хлынула фонтаном изо рта, из носа, и видимо, из ушей, забрызгав стену, зашипев и забулькав на раскалённых кругах и оставив долгий прерывистый след из клякс на старых досках пола до кончиков его ног. Бальтазар рухнул на колени и судорожно захрипел. Потом услышал шаги и сквозь слёзы увидел, как принцесса Алексия вошла к нему в круг.

— Я… — прохрипел он.

Она врезала кулаком Бальтазару по носу, свалив его в лужу собственной рвоты, где его тут же снова вывернуло наизнанку. За своими стонами и рыганьями он услышал смех барона Рикарда.

— Наконец-то! — булькнул вампир. — Вот настоящая царственная властность, ваше высочество!

— Помоги им, блядь! — прорычала принцесса Алексия, стоя над Бальтазаром, сжав маленькие, но потрясающе крепкие кулачки.

— Я приказываю тебе… — прохрипел краснолицый брат Диас, пытавшийся подняться на колени, — помочь им.

— Помогу! — захныкал Бальтазар. — Подчиняюсь, повинуюсь, навсегда ваш покорный слуга. — Он почувствовал, как горло — поразительно, что у него ещё осталось горло — снова вздымается, и с губы потекла длинная струйка горькой желчи. Тогда Бальтазар скинул мусор со стола, сбив бормочущую голову на пыльный пол, и двумя покрытыми рвотой пальцами стал лихорадочно листать страницы «Иллюзий Креба», всхлипывая от жгучих приступов боли в обожжённом запястье, в скрученных внутренностях и, хуже всего, в растоптанной гордости.

Он начал подозревать, что обделался.

* * *

В один миг Вигга боролась с волчицей. А в следующий уже душила серолицего старика с окровавленным носом.

— Постой… — проворчала она. — Я тебя знаю. — Голос немного рычал, словно во рту было слишком много зубов.

— Кххххх, — прохрипел он.

— А-а. — Она отпустила руки, что оказалось непросто, и он сделал вдох.

— Вигга, — прошептал старик и закашлялся. Вигга хотела похлопать его по спине, но почувствовала боль в плече, и увидела, что по её руке течёт кровь. Он держал меч, на котором тоже была кровь.

— Ты ударил меня мечом! — сказала она.

— Ну, я думал, что ты — это я. — Якоб сунул палец за помятый воротник и попытался его ослабить.

— Хм. А я думала, что ты — это я.

— Итак. — Солнышко оторвала полоску от одежды старого трупа и принялась бинтовать плечо Вигге. — По крайней мере, себя вы ненавидите больше, чем друг друга.

— Это краеугольный камень любой дружбы, — сказала Вигга. Она бы предпочла, чтобы кровь текла, пока сама не остановится, но если Солнышку нравится бинтовать, то можно и потерпеть. — И хватит ныть, что тебя душили. Ты же не умрёшь.

— Дышать — одно из немногих оставшихся мне удовольствий, — в конце голос Якоба почти совсем оборвался.

— После этого ухожу на пенсию, — сказала Батиста из угла, где она сидела, положив руки на колени. — Хватит. Я всё.

— Ты каждый раз так говоришь, — прохрипел Якоб. Потом посмотрел на Виггу, и в его глазах виднелась тревога. Даже больше обычного. — Что ты видела?

Вигга облизнула губы.

— Мою мать, которую я подвела. И товарищей, которых убила. Они говорили, что людей надо предупредить обо мне… — в горле встал ком, не сглотнёшь. — Я позволила волчице стать моей госпожой. Думаю, с этого дня надо надеть на неё намордник. А ты что видел?

Якоб нахмурился сильнее обычного.

— Только правду, — прошептал он.

Но Вигга уже не слушала. Посреди тухлой еды на столе лежало то, чего она раньше не заметила. Белая шкатулка напротив того самого упавшего стула. Словно кто-то сильно удивился, открыв её.

— Гляньте-ка! — ухмыльнулась она, направляясь туда, и Солнышко закудахтала, побежав следом и всё ещё пытаясь завязать повязку. Пол устилал хрустящий ковёр из дохлых мух, которые с каждым шагом липли к босым ногам Вигги.

Крышка шкатулки была инкрустирована звездой. Такая лёгкая, будто пустая. Вигга хорошенько встряхнула её — ничего не гремело.

— Осторожно! — рявкнул Якоб, и тут же разразился новым приступом кашля.

— Ай, да брось уже! — сказала Вигга, а Батиста в свою очередь принялась стучать его по спине. — В итоге же всегда выходит хорошо, да?

— Никогда не выходит. — Якоб медленно прищурился и мучительно выпрямился. — Ты уже забыла, что мы видели?

Вигга озадаченно посмотрела на него.

— А что мы видели?

— О Боже… — он поражённо уставился на неё. — Вот это дар.