После множества щелчков отпираемых засовов и скрежета открываемых задвижек неулыбчивый привратник со скрипом распахнул огромную дверь, которая сгодилась бы и для за́мка.

Марангон, молчаливый мужик, к которому первой подошла Батиста, без улыбки кивнул в ответ и повёл паству часовни святой Целесообразности через прихожую, где на них по очереди зыркнули два неулыбчивых головореза.

На всех, кроме Солнышка, конечно.

На неё не обращали внимания, потому что она была невидимой.

Ну, не совсем невидимой. Солнышко видела свои руки. Видела свою тень. Но другие не замечали. На самом деле она даже не понимала, почему. И не знала, как у неё это получается.

Она просто задерживала дыхание, и… исчезала.

Солнышко много тренировалась, и потому могла задерживать дыхание очень, очень надолго, даже когда бежала, плыла, или как в тот незабываемый раз, когда висела под потолком колдуна. Но даже она не могла задержать дыхание насовсем, и потому всегда продумывала, где вдохнёт следующий раз, и куда смотрят люди, и где светло и где темно, так что жизнь стала постоянным танцем от угла до шкафа, от куста в тень, под кровать, кому-то за спину, кому-то между ног.

И обычно не в хорошем смысле.

Люди могли её слышать — как Солнышко совершенно точно выяснила, когда преследовала ведьму и упала с крыши на посудную лавку. Поэтому теперь она ходила босиком позади всех, повесив башмаки за шнурки на шею, остерегаясь опасностей и стараясь, чтобы никто не врезался в неё, не ударил дверью или не врезал граблями по зубам, как однажды сделал садовник. Её это сильно разозлило, но сложно было его винить.

Он же её не видел.

Солнышко старалась никого не винить, если это было в её силах. «Вини свет, а не свечу», — как говорила мать Уилтон. Солнышку нравилась мать Уилтон, несмотря на то, что та была напыщенной и англичанкой, а для большинства женщин и то и другое — чёрная метка. Может, она нравилась Солнышку потому, что остальные её терпеть не могли. Так она чувствовала себя особенной. Хотя никакой взаимности не было. Мать Уилтон смотрела на Солнышко, как на грязный пол уборной. А потом она умерла, когда рухнул мост, и им досталась мать Феррара, которая смотрела на Солнышко, как на открытую канализацию.

В этом и урок. Всё всегда может стать ещё хуже.

Прихожая привела в зал с двумя ещё более неулыбчивыми головорезами. Здесь никто особо не улыбался. Солнышко тоже редко улыбалась, стоит отметить. Но по большей части оттого, что её рот в эту сторону не очень-то изгибался. Улыбка на её лице казалась неестественной, и людям не нравилось, когда Солнышко пыталась улыбнуться. От её улыбки они думали, будто она что-то замышляет. Плюс никто не видел её большую часть времени.

А потому улыбки не имели смысла.

Алекс уж точно не улыбалась. Ковыляла, повесив голову, словно и сама пыталась сделаться невидимой. Солнышку нравилась Алекс. В пути она приносила Солнышку еду, что было редкостью, и на самом деле старалась быть приятной, что случалось ещё реже. Солнышку хотелось спросить её, всё ли в порядке, но сейчас это было невозможно, да и наверняка что-нибудь пошло бы не так. Она часами тренировалась перед зеркалом, но её угловатое лицо просто не слушалось, как у остальных. Попытки выглядеть искренней воспринимали за сарказм. Когда она хотела казаться щедрой, выходила надменность. Когда пыталась быть дружелюбной, получалась грязная эльфийская сучка.

«Грязная эльфийская сучка», — скандировали в цирке. Она не видела в этом ничего смешного, но все заходились от смеха. Может, она не понимала какой-то скрытый смысл этой шутки? А её слова никого не веселили, только пугали или оскорбляли. Однажды в цирке она вышла и рассказала анекдот, и все пришли в ярость. «Ты здесь, чтобы тебя ненавидели, а не шутки шутить», сказал директор. И всё же, с анекдотом вышло лучше, чем когда она пыталась спеть. «Злодеи не поют». Лучше держать рот на замке. «Держи свой ёбаный рот на замке», вечно говорил ей директор.

Вот почему она обычно держала рот на замке и старалась мелочами порадовать людей. Мелочами, которых они почти не замечали. Как, например, поправить шнурки на сапогах Якоба, чтобы ему не приходилось наклоняться. Или сложить одежду Вигги, пока та трахается. Или подоткнуть Алекс одеяло, потому что она вечно ворочалась, раскрывалась, а потом дрожала. Так Солнышко чувствовала себя полезной. Как будто она в семье.

Приятно было попробовать.

Как будто Якоб — ворчливый дед, Рикард — загадочный дядюшка, а Батиста — заваленная делами мать. Бальтазар — самоуверенный старший брат, а брат Диас — неуверенный младший. Ну а Алекс — милый ребёнок, которую все любят, потому что она в семье недавно и ещё не успела всех разочаровать. Вигга, пожалуй, странная троюродная сестра, которая трахается со всеми, когда не превращается в гигантскую волчицу. И здесь метафора разваливалась, потому что в какой семье есть невидимый эльф?

Ни в какой.

Они свернули за угол, а Солнышко задержалась, прижавшись к стене, чтобы позволить себе пару долгих приятных вдохов, а потом снова затаила дыхание и юркнула следом за ними в колоннаду. Её построили вокруг сада, который от постоянных наводнений превратился в солёный прудик. Как и большая часть Венеции, насколько понимала Солнышко. В центре по колено в воде стояла потрёпанная статуя с поднятой вверх рукой без кисти, словно молившая Бога о спасении. По опыту Солнышка, это не работало. Ни с Богом, ни с кем ещё.

Если хочешь спасения, готовься спасаться сам.

Может, Бог потом тебя похвалит, или что-то в таком духе.

— Это был монастырь? — спросил брат Диас.

— Да, — сказал Марангон, который говорил почти так же мало, как улыбался.

— А где же все монахи?

— Может, на небесах? Вам лучше знать.

Якоб на ходу сжимал ногу. Долгие недели пути с паломниками дались ему нелегко. Солнышко хотела бы ему помочь, но не знала, чем, да и он терпеть не мог саму идею помощи. По каким-то своим причинам он хотел сделать свою жизнь как можно более сложной.

Люди настолько странные, что Солнышко и впрямь совсем их не понимала. Иметь с ними дело — всё равно как снова и снова получать пощёчины.

Перед очередной тяжёлой дверью стоял очередной неулыбчивый головорез. Обычно Солнышко прошмыгнула бы первой или затесалась среди остальных, но сейчас они шли слишком плотно. Так что она подождала, пока все не прошли, и дверь не начала закрываться, легонько щёлкнула привратника по мочке уха, а когда он обернулся, проскочила под его рукой и проскользнула внутрь, прежде чем дверь захлопнулась. Очень ловко, пускай и только по её мнению.

Жаль, что никто не видел.

Огромное высокое помещение было построено как часовня с галереей, а под потолком сквозняк трепал старую паутину на балках. На многочисленных витражах замысловатыми способами убивали разных святых. Святой Симон на раскалённом троне, святая Джемайма под камнем, святой Седрик с гвоздями в нём — Солнышко всегда передёргивало от одной мысли об этом.

Не лучшее место для гвоздей.

Она понятия не имела, почему Спасённым так нравилось смотреть на своих героев, которых терзали, топили, колотили или давили. Может, они думали, что если хорошенько пригвоздить святого Седрика, то в них самих никто гвозди забивать не будет. В этом, по её мнению, они ошибались.

Гвоздей всегда хватает.

Это помещение было построено как часовня, но с тех пор в нём организовали кухню с печью, в которую влез бы и труп. Возле неё на алтаре месил тесто мужчина, и в разноцветных лучах света поднимались клубы мучной пыли. То, как решительно он это делал, навело Солнышко на мысль, что в печи в своё время и впрямь побывал труп-другой. Рядом стояла девочка в таком же, как у него фартуке, а её презрительной усмешке позавидовал бы и Бальтазар.

— Фриго! — пропела Батиста, широко раскинув руки, словно хотела всех заключить в объятья. У неё каким-то образом получалось говорить так, чтобы нравиться людям. Солнышку всегда казалось, что это больше похоже на магию, чем способность исчезать.

Но здесь, стоит отметить, магия Батисты не сработала. Глаза Фриго оставались очень холодными.

— Батиста, — проворчал он таким тоном, как говорят о назойливой плесени, после чего опустил голову и продолжил месить тесто. — Я знал, что ты вернёшься. Как лиса на помойку.

Батиста пожала плечами:

— Меня называли и хуже.

— Оставайся тут подольше, — сказал Фриго, — и назовут.

— Так это та ёбаная сука Батиста? — рявкнула девочка, уткнув в бока покрытые мукой кулачки. Солнышко подивилась, как ей удавалось так сильно морщить личико, словно в нём совсем не было костей. — Ты — ёбаная сука Батиста?

— Моя внучка, — кивнул на неё Фриго. — Разбирается в людях лучше всех, кого я знаю. Учу её семейному делу.

— На пекаря или на преступного главаря? — спросила Батиста.

— А почему бы мне не стать и тем, и другим? — усмехнулась девочка. — Я вот слышала, что ты — лгунья и воровка.

Улыбка Батисты даже не дрогнула.

— И это ещё просто мои хобби, — сказала она.

Пока они говорили, Солнышко по гладким прохладным камням на цыпочках прокралась из комнаты. Но она шла осторожно, по тёмной стороне часовни, поскольку, хоть люди её и не видели, но могли заметить, как в этих разноцветных лучах за ней летят пылинки.

Они её не видели, но иногда замечали, где её нет.

Фриго месил тесто.

— Что тебе нужно, Батиста?

— Мне обязательно должно быть что-то нужно?

— Да. Ты ведь по-другому не можешь.

Дверь в дальней стене была чуть приоткрыта, и Солнышко увидела за ней мужчину, который подслушивал с ножом в руке. За его спиной стояло ещё двое с ножами, что не вызывало удивления в этом царстве ножей.

Она взобралась по краю окна, где удобно было держаться, и посмотрела на галерею. C другой стороны, где снизу было не видно, стояли, пригнувшись, два человека с луками. Она тихо и молча спрыгнула, и проскользнула за спиной сердитой внучки Фриго к разбитому окну. Ещё три мужика в колоннаде, возле двери, через которую они прошли. Если что-то пойдёт не так, то всё быстро обернётся скверно. Но с часовней святой Целесообразности всегда так.

Всё быстро оборачивается скверно.

Батиста перешла к сути.

— Нам нужен проезд. До Трои. Мне и моим друзьям.

— Батиста, у тебя нет друзей. — Фриго терпеливо глянул на группу. На всех, кроме Солнышка, конечно. — Только люди, которых можно использовать.

Солнышко проскользнула мимо Вигги — пришлось отпрянуть, поскольку эта женщина не могла и два вздоха простоять спокойно — и крепко прижалась сзади к Якобу.

С Якобом хорошо, поскольку он широкий и высокий, и никогда не дёргался, даже если внезапно почувствует, как к нему прижимается эльфийка, чтобы быстренько подышать.

— Трое слева, — шепнула она, — трое за дверью, два лука на галерее.

Якоб тихонько хмыкнул, демонстрируя, что услышал. Солнышко улыбнулась бы от такого взаимопонимания. Если бы улыбалась получше.

Она снова задержала дыхание и проскользнула за ним.

— Так значит, это они? — указал на них Фриго мучным пальцем. — Питомцы Папы. Нетрудно догадаться, что вот это оборотень.

— Значит, так выглядит ёбаный оборотень? — усмехнулась девочка.

Между капюшоном и всеми волосами виднелись только участки лица Вигги с клыкастой ухмылкой и кусочек татуированной щеки.

— Так выглядит этот оборотень, — сказала она.

— А он — вампир, — сказал Фриго.

— Значит, так выглядит ёбаный вампир? — усмехнулась девочка.

Барон Рикард лениво отсалютовал тростью.

— Я очарован, дорогуша.

— И это, значит, Якоб из Торна. — Фриго задумчиво почесал горло, оставляя мучные следы на щетине. — К слову, я тобой восхищаюсь.

Якоб, неподвижный, как статуя со скрещёнными руками, устало буркнул:

— А я нет.

Позёрство было ещё одной из тех человеческих черт, которые Солнышко не понимала, так что пока они в нём упражнялись, она прокралась к печи, погреться в её приятном мерцающем тепле. Однако та же мысль пришла и старому коту, и теперь он посмотрел вверх, подёргивая кончиком хвоста. Кошки всегда видели её ясно, как день. Собаки же оставались блаженно слепы. Солнышко понятия не имела, почему.

Она не понимала, как всё работает, и себя меньше всего.

Кот с любопытством поднялся и собрался потереться об её ногу. Солнышку хотелось его погладить, потому что кошек приятно трогать. Ей нравилось, как мягкий хвост щекочет по перепонке между пальцев. Но сейчас было не время, так что она беззвучно извинилась и отодвинула кота ногой.

— А это кто? — спросил Фриго и, прищурившись, посмотрел на Алекс.

Она хмуро глянула на него.

— Я никто.

— Все — кто-то.

— Не я.

— А как насчёт тебя? — Фриго перевёл взгляд на Бальтазара. — Могу поспорить, уж ты-то важная птица.

Колдун гордо тряхнул головой, выражая разом презрение и оскорблённость.

— Я — Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Он говорит, как ёбаный придурок. — Девочка достала из фартука нож и принялась прорезать на тесте бороздки. Как-то раз Солнышко слышала, что бороздки очень важны для хлеба. Без них буханка не поднимется. Может, и с людьми то же самое.

Ничего толкового не выйдет, если их немного не подрезать.

— О-о, а она действительно хорошо разбирается в людях. — Батиста сложила руки и ухмыльнулась Бальтазару. — Он новичок. Колдун.

— Клянусь, она это назло мне, — пробормотал Бальтазар, зыркнув на неё в ответ.

Фриго прищурился ещё сильнее.

— Хороший?

— Один из трёх лучших некромантов Европы! Возможно, из двух, в зависимости от…

— Что тебе нужно, Фриго? — спросила Батиста.

Фриго умелым движением запястья смахнул буханку на лопату и направился к печи.

— Мне обязательно должно быть что-то нужно?

— Конечно. Ты ведь по-другому не можешь.

— Ох, туше́. — Огонь осветил лицо Фриго, когда тот наклонился, так близко, что Солнышко могла бы протянуть руку и коснуться рябой щеки. — Мне нужно кое-что. В одном доме. — Звучало это тревожно расплывчато.

— Твои люди не смогли в него попасть? — спросила Батиста.

— О-о, в дом они попали. — Фриго развернулся и опёрся на лопату. — Просто не смогли выйти.

— Оттуда никто не выходит, — сказала девочка, крутя пальцами нож, и ухмыльнулась не хуже Вигги. — Говорят, дом проклят.

— Он принадлежал иллюзионисту. — Фриго ставил в печь очередную буханку. — Который давно покинул Венецию, но дом до сих пор… защищён.

— Защищён как? — спросил Бальтазар.

Фриго сунул в печь следующую буханку и пожал плечами:

— Ты же колдун.

Бальтазар скривил губу, но тут встрял Якоб.

— Что мы ищем?

— Белую шкатулку, примерно такого размера, со звездой на крышке.

— Что внутри?

— Это моё дело.

— Мне нравится знать, во что я ввязываюсь.

— Да, но что-то мне подсказывает, вы всё равно ввяжетесь. Я сказал всё, что мог. Если не нравятся условия…

— …вы знаете, где ёбаная дверь! — закончила внучка.

Батиста глянула на Якоба, высоко подняв брови. Барон Рикард закинул голову назад и тяжело вздохнул. Солнышко подошла поближе к тёплой печи.

— До чего докатились, — горько пробурчал Бальтазар. — На побегушках у пекаря и преступного главаря.

— И это ещё просто мои хобби, — мягко сказал Фриго.

— Мне понадобится снаряжение.

— Марангон достанет что угодно.

— Весьма специфическое снаряжение.

— Марангон достанет что угодно.

— Мы принесём шкатулку. — Якоб осторожно шагнул к алтарному камню. Сделал один шаг и остановился. — Ты организуешь нам проезд в Трою.

— Идёт. — Фриго кивнул на печь. — Если немного подождёте, то получите в придачу свежего хлеба.

— Лучше поскорее приступим.

— Как хотите, — и Фриго сунул в печь очередную буханку.

Марангон поманил их к двери, и все повернулись — одни пошли на выход, другие на них смотрели — так что Солнышко ухватилась за возможность сделать быстрый вдох, а потом неохотно оставила позади тёплую печь. Внучка Фриго положила нож на угол засыпанного мукой алтарного камня.

Видя, что нож может упасть и поранить кого-нибудь, Солнышко отодвинула его от края.