Шёл пятнадцатый день месяца верности, и брат Диас опаздывал на аудиенцию к Её Святейшеству Папе.

— Проклятье, — ворчал он, оттого, что его едва движущуюся карету обступила процессия стенающих флагеллантов, спины которых были залиты кровью, а лица — слезами восторга. Они бичевали себя под знаменем, гласившим просто: «Покайтесь». В чём именно следовало покаяться, не уточнялось.

Каждому есть в чём, не правда ли?

— Проклятье. — Брат Диас всегда гордился своей пунктуальностью, хоть она и не числилась среди Двенадцати Добродетелей. Из гостиницы он выехал на встречу за пять часов до назначенного времени, и не сомневался, что по меньшей мере пару часов будет благочестиво любоваться статуями старших святых перед Небесным дворцом. В конце концов, как говорится, все дороги в Святом Городе ведут туда.

Вот только сейчас казалось, что все дороги в Святом Городе петляют ледяными кругами, забитыми невообразимыми толпами паломников, проституток, мечтателей, интриганов, скупщиков реликвий, продавцов индульгенций, искателей чудес, проповедников и фанатиков, плутов и мошенников, проституток, воров, торговцев и ростовщиков, солдат и головорезов, поразительного количества копытного скота, калек, проституток, увечных проституток… Ой, а проституток-то он не забыл? Их было раз в двадцать больше, чем священников. Их вопиющее присутствие в этом благословенном сердце Церкви, жаркие обещания, оголённые руки и ноги, покрытые от холода гусиной кожей, были шокирующими — конечно, позорными — несомненно, но ещё они пробуждали желания, которые, как надеялся брат Диас, уже давно остались в прошлом. Ему пришлось по привычке обратить глаза к небесам. Или, во всяком случае, на потолок трясущейся кареты.

Ведь именно такие желания и довели его когда-то до беды.

— Проклятье! — он опустил окно и высунул голову на морозный воздух. Какофония гимнов и просьб, криков торговцев и мольбы о прощении — а ещё вонь древесного дыма, дешёвых благовоний и рыбного рынка — мгновенно утроились, и он не знал уже, закрывать ему уши или зажимать нос, крикнув кучеру: — Я же опоздаю!

— Я бы не удивился. — Тот говорил устало и покорно, как незаинтересованный сторонний наблюдатель, а не как человек, который взял непомерную плату за доставку брата Диаса на самую важную встречу в его жизни. — Сегодня ж день святого Эльфрика, брат.

— И что?

— Его мощи подняли на шпиль церкви Непорочного Умиротворения и демонстрируют нуждающимся. Говорят, они лечат подагру.

Это объясняло всех хромых, все трости и кресла на колёсах в толпе. Ну почему это не проказа, или икота, или ещё какой-нибудь недуг, при котором больные в состоянии разбегаться с пути несущейся кареты?

— А другой дороги нет? — проскрежетал брат Диас, пытаясь перекрикивать гул.

— Сотни. — Кучер вяло пожал плечами, указывая на толпы народа. — Но день святого Эльфрика повсюду.

Над городом разносился звон колоколов к полуденной молитве. Сначала раздалась пара бессвязных ударов у придорожных святилищ, которые переросли в нестройный перезвон, и каждая часовня, церковь и собор добавляли в него свой неистовый звук, пытаясь заманить паломников в свои двери, на скамьи и к тарелкам для пожертвований.

Карета тронулась, наполнив брата Диаса облегчением, и тут же резко остановилась, повергнув его в отчаяние. Неподалёку на раздвижных кафедрах опасно раскачивались над толпой две священницы-оборванки из соперничающих нищенских орденов. Под стоны измученных механизмов они, брызгая слюной, яростно спорили о точном смысле призыва Спасительницы к вежливости.

— Проклятье! — он так усердно подсиживал своих братьев в монастыре. Столько хлопотал, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. А потом так хвастался, что именно его призвали в Святой Город и выделили как особенного, и какое великое будущее его ждёт.

И вот здесь погибнут все его амбиции. Погребённые в карете, увязшей в трясине людей, на этой узкой площади, названной в честь святого, о котором никто не слышал. Где холодно, как в леднике, тесно, как на скотобойне, и грязно, как в отхожем месте. Между раскрашенным загоном для нищих с лицензией и липовым эшафотом для публичных наказаний, на котором кучка детей сжигала соломенные чучела эльфов. Брат Диас смотрел, как они бьют остроухих, острозубых кукол, вышибая снопы искр под одобрительные хлопки зевак. Конечно, эльфы есть эльфы, и сожжённые лучше несожжённых, но было что-то тревожное в этих пухлых детских лицах, сияющих от яростного ликования. Он никогда не считал богословие своей сильной стороной, но был уверен, что Спасительница много говорила о милосердии.

Бережливость определённо числилась среди Двенадцати Добродетелей, и брат Диас всегда напоминал себе об этом, когда обходил стороной нищих за воротами монастыря. Но иногда нужно вкладывать деньги, чтобы получить прибыль. Он высунулся из окна и снова крикнул кучеру:

— Заплачу́ вдвойне, если пообещаешь вовремя доставить меня в Небесный дворец!

— Это Святой Город, брат. — Кучер едва пожал плечами. — Только безумец даёт здесь обещания.

Брат Диас нырнул обратно, и слёзы жгли его глаза. Он сполз с сидения, опустившись на одно колено и достал флакон, который носил на шее — старинное серебро веками полировалось до блеска об кожу его предков.

— О, блаженная святая Беатриса, — пробормотал он, отчаянно сжимая флакон, — безгрешная мученица и хранительница сандалии нашей Спасительницы. Я прошу только об одном: доставь меня вовремя на чёртову аудиенцию к Папе!

Он тут же пожалел о том, что чертыхнулся в молитве, и осенил грудь круговым знамением, но пока пытался ущипнуть себя в центре в знак покаяния, святая Беатриса дала знать о своём неудовольствии. Раздался оглушительный удар по крыше, карету тряхнуло, брата Диаса резко швырнуло вперёд, а его отчаянный крик оборвался, когда переднее сиденье ударило прямо по зубам.