Бальтазар уже не понимал, зачем обходить лужи. Сапоги промокли насквозь, и каждый шаг сопровождался мокрым хлюпаньем. Отвратительная ряса из мешковины забрызгалась грязью по пояс. Паломническая одежда, как и всё, что производит Церковь, являлась функционально бесполезной и эстетически несостоятельной, и в качестве дополнительного унижения в ней Бальтазар выглядел фундаментально так же, как и все остальные — а именно это недоразумение он с самого детства жаждал исправить. Вспоминая свою комнату, полную изумительных облачений, с пентаграммами, вышитыми драгоценными металлами — о, а тот фартук со множеством маленьких зеркал для отражения демонических сил! — он едва сдерживал слёзы. Впрочем, с тех самых пор, как его осудили за такие преступления, как творчество, свободомыслие и расширение горизонтов человеческих познаний, слёзы он едва сдерживал почти на постоянной основе.

Разумеется, заплачь он, никто бы и не заметил. Во-первых, потому что на серпантинных тропах, по которым так называемое Блаженное Братство взбиралось в горы, было полно вероломных обрывов, что требовало неотрывного внимания. Во-вторых, потому что его вынужденные спутники из часовни святой Целесообразности были сборищем самовлюблённых монстров-мизантропов, которых волновало только собственное удобство. И в-третьих, потому что его слёзы немедленно смыл бы дождик, который уже много дней окроплял мрачную процессию паломников, обращая в липкое месиво и без того нетвёрдый путь.

Бальтазар никогда не любил ходить, предпочитая паланкин, если на самом деле нужно было выйти из дома. И молитвы он никогда не причислял к своим главным увлечениям. Разумеется, он верил в Бога, но как маг — и они никогда особенно не ладили. Он так же верил в козлов, но не желал с ними взаимодействовать. Поэтому можно сказать, паломничество он находил довольно утомительным.

На самом деле — если принять во внимание пение, хлопки, грязь, мозоли, самодовольную бесцеремонность, подавляющее лицемерие, грязь, дождь, бесконечные проповеди, ужасающее смешение гимнов с маршами, отвратительные помои из общего котла, грязь, постоянно тревожных, часто оскорбительных и периодически противных спутников, и, разумеется, вечную грязь — это было скорее паломничество в ад, чем в рай.

Унижение! Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, светило некромантии, оказался в этой процессии слабоумия, в этом безобразном походе из ниоткуда в никуда, в этом невесёлом марше к физическому дискомфорту, духовному разочарованию и интеллектуальному обнищанию. Спереди раздался скорбный звон колокола, приглушённый дождём. Наверное, похоронный звон по его почившим надеждам и мечтам.

— Прибавь шагу, — проворчал Якоб из Торна, хмуро оглянувшись. Его редкие седые волосы липли к серому лицу, покрытому шрамами. Казалось, рыцарь от каждого шага упорно добивается максимума боли, чтобы героически её одолеть.

— Сам прибавляй, бессмертный тупица, — пробормотал Бальтазар, хотя, разумеется, не раньше, чем рыцарь уковылял за пределы слышимости.

— Стоит говорить ещё тише, — прошептал барон Рикард, наклонившись так близко, что Бальтазар чувствовал холод его дыхания, несмотря на горный воздух. — Его ручная эльфийка наверняка где-то среди нас. Пускай одно её ухо подрезано, но она не упускает ничего.

— Мудрый совет, — прошептал Бальтазар, подозрительно оглядываясь. Вампир с каждым днём казался капельку моложе и всё самодовольнее. Теперь он выглядел как холёный и привлекательный аристократ чуть за пятьдесят. На благородном подбородке подтянулась некогда отвисшая кожа. В серебре его бороды стали пробиваться чёрные волосы. — А вы явно потакали своим особым аппетитам.

Барон ухмыльнулся, как наследник, которого застукали с горничной.

— Это настолько очевидно?

— Я заметил характерные следы укусов на шеях нескольких участников братства. К тому же, люди, как правило, не молодеют.

— Ну… — Рикард понизил голос до интимного мурчания. — Я действительно вампир. Пить кровь — это наша сущность. Но, уверяю вас, нынче я очень осторожен, когда обедаю. — В его улыбке мелькнули клыки. — Беру только то, чем можно пожертвовать.

— Себялюбивое оправдание каждого вора, работорговца, вымогателя и тирана на протяжении всей истории.

— Поистине, образцы для подражания на все времена. Не ожидал, что светило такого ремесла станет возражать против капельки… — вампир оглянулся на кучку паломников, с трудом поднимавшихся по тропе позади них, — разумной эксплуатации скота.

— С чего мне возражать, пока я не заметил следов укуса на моей шее?

— О-о, без прямого разрешения я бы никогда не стал питаться тем, кому был формально представлен. Это всё равно как съесть питомца. Как только у них есть имена, это кажется… — Барон основательно содрогнулся. — Таким тупым.

— Значит, ты всё ещё с нами?

Бальтазар хмуро посмотрел вверх и увидел Батисту, которая сидела на обвалившейся стене, покачивая ногой. Паломническую рясу она подпоясала потёртым охотничьим ремнём и дополнила ботфортами с медными пряжками, цепочкой со святыми кругами из разных материалов и шляпой из сложенного обрезка вощёной парусины. По всему смотреться это должно было нелепо, но, к огромному раздражению Бальтазара, Батиста выглядела холёной, как ведьмина кошка. И вроде бы она не прилагала никаких усилий, но всё равно везде оказывалась первой, и вечно с этой проклятой надменной усмешкой, как живое напоминание обо всех его недавних унижениях.

— А ты надеялась, что я поскользнулся и разбился насмерть? — проворчал он.

— Девочка же может помечтать. — Она подняла руку за голову и одним пальцем толкнула шляпу вперёд, направив струю воды с полей прямо ему на рясу.

Бальтазар стиснул зубы, подыскивая ответ. Это её вопиющее хвастовство. Безграничное самовосхваление. Утомительные байки о непревзойдённом опыте. Как только он освободится от проклятого связывания, сразу обеспечит ей опыт, который она не скоро забудет. Она испытает его жестокое возмездие! Суровое взыскание! Он поистине отшлёпает её, перегнув, беспомощную, через колено. А она оглянется через плечо, скорее всего, всё с той же усмешкой и будет умолять его ещё. И они будут щипаться, кусаться и царапаться, как ведьмины кошки во время спаривания, и она будет жарко шептать на ухо его имя, правильно выговаривая каждую букву, и…

— Погоди… — пробормотал он. — Что?

Она насторожилась:

— Что ты имел в виду под «что»?

— Что ты имела в виду под «что»? — слишком громко вскричал он, словно одной громкостью можно было вопиющую бессмыслицу превратить в триумфальную остро́ту. А потом, пока Батиста не ответила, зашагал вверх по тропе к очередной ложной вершине, надеясь, что никто не заметил скованную походку или нежданный румянец на щеках. Он будет хранить молчание. Да. Не заглотит наживку. Это не отступление, а победа через величайшее достоинство. Несмотря ни на какие провокации Бальтазар Шам Ивам Дракси всегда выбирает верный путь!

Который редко заводил его туда, где кто-либо хотел оказаться.

— Очередное чёртово святилище? — простонал он.

Эта святыня, втиснутая в промокшую седловину верхней точки перевала, состояла из приземистой колокольни возле пещеры, которая, скорее всего, использовалась в качестве храма почитателями других богов задолго до появления учения Спасительницы. Можно говорить что угодно про Спасённых, но они были мастерами по части заселиться в чужой дом и притвориться, будто это они его построили. Лгать грешно, если только не делать это достаточно яростно и настойчиво — и в таком случае это уже становится священным писанием.

— Очередное чёртово святилище, — эхом отозвался барон — олицетворение учтивого презрения. — Я бы помолился Господу, чтобы он смилостивился над нами, но боюсь, он мало принимает во внимание просьбы вампиров.

— Боюсь, и к некромантам он так же глух, — проворчал Бальтазар.

— Боюсь, он равно глух ко всем. Будете стоять в очереди, чтобы посмотреть мощи?

Оба расхохотались. Вряд ли стоит говорить, что мир делится на врагов и тех, кого можно использовать. В этой чудовищной компании барон был, возможно, самым опасным чудовищем, но за свою богатую карьеру в магических науках Бальтазар усвоил, что из худших чудовищ часто получаются лучшие союзники.

— Проницательный зритель, посмотрев на одну банку священного праха, вряд ли будет очарован дюжиной других, — заметил он.

— И всё-таки, вижу, вы ещё не покинули наше Блаженное Братство. Правильно ли я понимаю, что вы бросили попытки разорвать связывание Её Святейшества?

— Бросил попытки? — Бальтазар гневно глянул на вампира. — Я не из тех, кто бросает попытки. — И он убрал запястье поглубже в рукав, где инфернальная красная полоса уже не оскорбляла его чувства. — Хотя, должен признать, скрепя сердце… что касается силы связывания Её младенческого Святейшества… возможно, я немного просчитался.

— Кажется, смирение входит в Двенадцать Добродетелей. — Барон Рикард набожно прижал руки к сердцу. — Возможно, наше паломничество уже творит чудеса с вашей бессмертной душой.

— Поверьте мне, я справлюсь с этим заклятьем. — Бальтазар осторожно оглянулся, но никто не слушал. В последнее время никто не слушал. — Мне всего лишь нужны правильные инструменты. Подходящие книги, карты, реагенты, облачение, кольца заклинателя, и так далее. Быть может… посох.

— Мантии, жезлы, волшебные кольца? — барон многозначительно кивнул на трости, священные символы и дерюжные рясы паломников. — Ну, чародей здесь вы…

— Маг.

— …но возникает вопрос, настолько ли велика разница между магией и религией, как хотят верить их адепты?

— Разница, — отрезал Бальтазар, — в том, что магия работает.

— И тем не менее, у нас тут один из самых лучших некромантов Европы, принуждённый папским связыванием участвовать в паломничестве. — Вампир направился к пещере, где очередь верующих уже начала рассасываться. — Пожалуй, всё-таки гляну на мощи одним глазком…