Каждый шаг представлял собой отдельное маленькое испытание.

Казалось бы, в долгом переходе сильнее всего будут болеть ноги. Это так, но и все обычные болячки никуда не делись. Ломота, покалывание, прострелы. Правое бедро. Левое колено, которое раздавила лошадь в пустыне. Обе лодыжки, само собой. Стопа, на которую обрушилась палица тролля. И, конечно, палец на ноге. О Боже, этот палец.

Но после ежеутреннего ритуала — когда он стонал, пробовал подняться, массировал мышцы, потягивался, хотел умереть, молил о смерти, — а потом мучительно ковылял пару миль, боль ниже пояса утихала до почти терпимой пульсации. Но затем, словно пламя на той чародейской башне, которую они подожгли под Вроцлавом, боль расползалась вверх.

Ныла поясница, верх спины и всё между ними. Постоянная резь под рёбрами от удара топора того шведского гада. Три-четыре разных прострела в шее. Странная судорога под правой рукой, и где-то между лопатками, словно там что-то перекручено, как ни вертись. Болело лёгкое от удара копья Улыбающегося рыцаря — не совсем спереди, но и не сзади. Давало о себе знать только на вдохе. Или на выдохе. Да ещё со скверной остротой новизны болели последние раны, из гостиницы — от стрел и меча. Новые раны всегда болят сильнее, чем заслуживают, пока не становятся обычными. Очередными отсылками к жизни, полной насилия.

Каждый шаг причинял боль, но шаги причиняли боль уже вторую жизнь подряд. И Якоб продолжал шагать. Не обязательно шагать быстро, широко или изящно. Надо просто идти дальше.

Переставляй ноги. Кто-то сказал ему это во время долгого отступления из Рязани. Он был тогда настолько измотан и изранен, что не запомнил, кто. Зато помнил запах. Мерцающее солнце, зависшее над чёрным горизонтом. Жажду и мух. Выжженную степь, тянущуюся в бесконечность. Лица людей, которых оставляли у дороги. Бесконечный ужас, перемалывающий, словно жернова. Внезапную панику, резкую, как вспышка молнии.

Тогда он узнал, кто такие люди. Видел грандиозное предательство, вопиющую глупость, ненасытную жадность, бездонную трусость. Но видел и крошечный героизм, от которого захватывало дух. Разделённая корка хлеба. Надломленный голос в песне. Человек, несущий на спине другого. Человек, отказывающийся, чтобы его несли. Рука на плече и голос: «Переставляй ноги».

На том бесконечном просторе грязи и мучений каждый человек узнавал, кто он такой.

Якоб узнал, кто он такой. И этот гад ему не сильно понравился.

— Ваше преосвященство. — Брат Диас наверняка носом бы землю рыл, если б только мог делать это на ходу.

Епископ Аполлония из Акци, глава их так называемого «Блаженного Братства», улыбалась как женщина, которой никогда не приходилось отчаянно отступать. Она была знаменитым богословом, которой прочили в будущем причисление к лику святых. Якоб не встречал ещё богослова, который решил бы проблему, не созданную им самим. Что же до святости, так он знал четверых, кого после смерти причислили к лику блаженных, и как минимум один из них при жизни был полным дерьмом, и по меньшей мере один — полным безумцем.

— Чему мы обязаны высокой чести вашего визита? — заискивающе спросил брат Диас.

Епископ отмахнулась от его лести.

— Вдалеке от своей епархии я всего лишь смиренная паломница среди многих. — Справедливости ради, помимо серебряного круга веры, она не важничала, и носила ту же грязную дерюгу, что и все. — Я представляюсь всем в этом братстве. И могу сказать по опыту, что в этом путешествии пригодится каждый друг.

— Вы уже ходили в паломничество?

— Для меня это третье.

— Никак не перестанете грешить? — пробормотал Якоб.

— Быть человеком — значит грешить, — мягко ответила епископ. — Грешить и жаждать искупления.

— Аминь! — воскликнул брат Диас. — Аминь, воистину аминь.

А он тот ещё жополиз, но что взять с монаха? Плати человеку, чтобы он трижды в день простирался перед Богом, и вскоре уже он будет пресмыкаться перед всеми.

— Вы явно страдаете. — Выражение лица, с которым епископ Аполлония разглядывала Якоба, можно было назвать лишь тихим сочувствием. — Могу предположить, это боевое ранение?

— Можете предположить несколько, — проворчал Якоб. Он ненавидел сочувствие, поскольку знал, что не заслуживает его.

— Вам стоит посетить святилище святого Стефана, когда будем проходить мимо. Он покровитель воинов.

— И в частности, защитников, — буркнул Якоб. — Я много лет носил его образ. Икону, привинченную с обратной стороны щита.

— Уже не носите?

— Закопал его. — Якоб поморщился. От боли в колене, от воспоминания, или от того и другого. — Вместе с другом. Который больше этого заслуживал.

Епископ Аполлония задумчиво кивнула.

— Это уместно. Стефан был грозным бойцом, но после видения Спасительницы зарыл меч и посвятил себя врачеванию. Известно, что его мощи облегчают боль от ран.

— Боюсь, мои недуги так просто не исцелить.

— Телесные раны меркнут перед душевными.

В этом Якоб сомневался. Борис Дроба уж точно бы не согласился. В толкучке перед воротами Нарвы он получил удар пикой в гениталии. Умирал семь месяцев, и хорошими те месяцы не назовёшь. Но вряд ли конкретно эта история пришлась бы епископу по вкусу. За долгие годы на земле он усвоил, что слова редко лучше молчания. Особенно когда речь заходит о гениталиях. Так что он устало хмыкнул и не стал отвечать.

Епископ Аполлония уже прикрыла глаза рукой от солнца и смотрела назад на дорогу.

— Позвольте спросить, что вы думаете о нашем Блаженном Братстве?

Якобу часто приходилось оценивать численность группы людей — иногда в то время, как они нападали на него с кровожадными воинственными криками — и он полагал, что в этой толпе душ двести. В авангарде, в сопровождении полудюжины солдат и сердитой монахини, лошадь везла передвижную кафедру. Это приспособление, пожалуй, производило на брата Диаса даже бо́льшее впечатление, чем сама епископ.

Дальше шли самые богатые паломники, включая два портрета, которые несли слуги — купчихи из Ананьи и её четвёртого мужа. Видимо, они заботились о своих бессмертных душах, но чуть меньше, чем о своих делах, и потому купили разрешение отправить вместо себя свои подобия. Спасительница говорила, что путь в рай нельзя купить, но большинство соглашалось, что это с её стороны была просто переговорная тактика.

Большую часть братства составляли мелкие фермеры, ремесленники и крестьяне, причём некоторые отправились по причине какого-либо недуга. Пару слепцов вела маленькая девочка. Болезненно худая женщина стонала на носилках. И все покорно молили о чуде в многочисленных святилищах по пути.

Бедняки шли в конце. У них и вьючных животных было меньше, и обувь похуже. Среди них шагало несколько преступников, исполнявших наложенную Церковью епитимию — некоторые в кандалах, а иные с табличками с перечнем их преступлений. Позади волочился длинный хвост попутчиков: нищие и воры, сутенёры и проститутки, торговцы всевозможными пороками — каждую ночь ставили палатку, из которой до рассвета доносились музыка и смех. Был даже тихий ростовщик с ломбардом в фургоне и с несколькими крепкими охранниками. Якоб не сомневался, что это веками проверенный рабочий план. В конце концов, в группе людей, сосредоточенных на прощении, наверняка есть несколько закоренелых грешников.

Что Якоб думал об их Блаженном Братстве? Он думал, что это общество в миниатюре, в котором есть свои могущественные и жалкие, большие надежды и мелкие амбиции, соперничество, привилегии, жадность и эксплуатация, с передвижной кафедрой во главе и походным борделем в хвосте.

— Я думаю, «блаженное» — это натяжка, — сказал он и побрёл дальше. Остановишься слишком надолго, и уже никогда не пойдёшь снова.

Брат Диас с благочестивым осуждением посмотрел на отстающих.

— Здесь присутствуют сомнительные элементы… не могли бы ваши охранники не подгонять их?

— Добродетель заключается в сопротивлении искушению, — сказала епископ, — а не в его отсутствии. И разве униженные и оскорблённые не нуждаются в Божьей благодати так же, как и привилегированные?

— Им определённо намного сложнее её оплачивать, — проворчал Якоб.

Епископ усмехнулась.

— Воин и мыслитель? Эти два качества редко сочетаются. Скажи мне, сын мой, какое прегрешение ты искупаешь?

Примерно на этом этапе Якоб обычно начинал жалеть о своей клятве честности. В своё время она казалась отличной идеей — как убийство графа, женитьба на ведьме или согласие на должность папского палача.

— Ну… — он тянул это слово как можно дольше. — Когда речь заходит об искуплении… сложно остановиться на чём-то одном…

— Ярек не любит об этом говорить. — Алекс дружелюбно положила руку на сгорбленные плечи Якоба, искренне глядя на епископа. — Он из сильных и молчаливых людей. Вечно бередит мысли о своём тёмном прошлом. Может, он сломается и в слезах исповедуется, но я бы не стала на это сильно рассчитывать, а, Ярек?

Якоб поклялся не лгать, но не давал никаких обещаний на тот счёт, если другие будут лгать от его имени. Так что он снова устало хмыкнул и не стал отвечать.

Епископ Аполлония открыла рот, но прежде чем она успела издать звук, Алекс закинула руку на плечи брата Диаса.

— У брата Лопеса особое поручение от Её Святейшества Папы!

— У меня? — пробормотал монах, широко раскрыв глаза.

Алекс кивнула в сторону остальных участников группы.

— Сопровождать этих несчастных приговорённых грешников в паломничестве, дабы привести их к благодати нашей Спасительницы.

— Ах, да. — Брат Диас без энтузиазма глянул на свою паству. — Это поручение.

— Здесь у нас Базиль из Мессины. — Алекс ткнула пальцем в Бальтазара. — Торговец из Сицилии. Насколько мне известно, его главный грех — непомерное самомнение. А ещё он вёл дела с пиратами.

Бальтазар приподнял одну бровь:

— В моей работе иногда приходится иметь дела с сомнительными личностями.

— Меня зовут Рикард, — сказал барон, протягивая руку епископу.

— У него… — Алекс чуть прищурилась. — Проблемы с выпивкой?

Рикард продемонстрировал заострённые зубы:

— Можно и так сказать.

— Какой сильный жест благочестия… — епископ подняла брови, глядя на босые ноги Вигги — на одной вокруг пальцев змеились татуировки с рунами, а на другой отчётливо виднелась надпись «берегись». — Идти босиком по дороге искупления.

— Просто люблю ощущение грязи между пальцами. — Вигга содрогнулась и хихикнула, пошевелив ими — это могло даже показаться милым, если бы Якоб не видел, на что она способна.

— Вигга была викингом, — объяснила Алекс.

— Очевидно, — с презрением на лице прошептал Бальтазар.

— Язычницей.

— Очевидно, — с сожалением на лице прошептал брат Диас.

— Ужасной щитоносной девой, которая совершала набеги на англичан…

— Уж за это никто её не осудит, — заметила епископ.

— …но брат Лопес обратил её ко свету Спасительницы!

— Хвала ему, — пробормотал барон Рикард, закатывая глаза.

— Ну а ты, дитя моё? — спросила Аполлония, гладя на Алекс. — Неужели такой говорунье нечего сказать о себе?

Алекс печально повесила голову.

— Стыдно признать, но я была воровкой, ваше преосвященство.

— Что ж. Сама святая Екатерина была воровкой, пока не отринула всё мирское. Признаваясь в прегрешениях, ты делаешь первый шаг. Быть может, ты и получишь искупление и направишь свои несомненные таланты на высшие цели.

Алекс благочестиво захлопала ресницами.

— Кто же не мечтает об этом?

— Мне всегда казалось, что надежда — первейшая из Двенадцати Добродетелей.

— Из которой проистекают все остальные, — кивнул брат Диас.

— Обращать к благодати настолько пропащие души… — Епископ положила руку ему на плечо. — Поистине, брат Лопес, вы творите дело Божье.

— Пытаюсь, ваше преосвященство. — Брат Диас возвёл очи горе. — Жаль, Он не облегчает задачу.

— Есть ли ценность в лёгких победах? Дело, пожалуй, идёт к обеду. Надо остановиться на полуденную молитву. — И она повела брата Диаса в голову колонны. — Может, вы прочтёте отрывок нашей добродетельной пастве? Например, об Ионе и драконе?

— Это мой любимый!

Вигга смотрела, как они уходят, задумчиво почёсывая ногтями шею.

— Мне нравится, как звучит «щитоносная дева».

— «Щитоносная дева», я тебя умоляю, — фыркнул барон. — Скорее уж «сука с топором».

Вигга ухмыльнулась.

— «Сука с топором» мне нравится ещё больше.

— Брат Диас, похоже, сильно увлёкся епископшей, — сказала Алекс, глядя, как тот с важным видом вышагивает возле неё.

— Вряд ли она с ним поебётся, — сказала Вигга.

Бальтазар надавил на переносицу.

— Не всё сводится к ебле.

— Разумеется. — Вигга весело шмыгнула носом и сплюнула соплю в грязь. — Лишь три четверти всего.

— Надеюсь, это не закончится слезами, — сказала Алекс.

Якоб прижал большой палец к ноющему плечу и захромал дальше.

— Всё заканчивается слезами, — пробормотал он.