Вигга-Волчица взревела от ярости и восторга, поскольку наконец-то вырвалась из этого мерзкого фургона и снова предалась своему ремеслу — то есть убийствам — и своему хобби.

Тоже убийствам.

Она не знала, и ей было плевать, почему у этого гада бычья голова. У всех же разные головы, не так ли? Она пригнулась под топором, вырвала его из рук и отбила им один рог. Швырнула топор в девчонку-кролика на стене, расколов её череп пополам. А потом выгребла когтями бычьи внутренности — урча, плача, пуская слюни, вынюхивая хорошее мясо, вкусняшку, лакомые кусочки.

Головы у всех разные, но внутренности по большей части похожи.

Её челюсти сомкнулись на женщине со свиной башкой — схватили разом и голову, и руку, и сжимались, сжимались, сжимались. Сначала хрустнула рука, и обмякла, как носок с овсянкой. А баба по-поросячьи завизжала, стала отбиваться щитом и ударила ободом. Вигга-Волчица зарычала от досады, потому что в зубах застряли остатки руки, и она мотала головой, чтобы лучше ухватиться, и кусала, крутила, кусала, выворачивала и снова кусала.

Визги сменились криками, а потом хрусть, и череп лопнул. Вигга-Волчица высосала мясо и — фу, что за мерзкий солёный вкус. Она подавилась, закашлялась, вонзила в невкусную свиносуку задние когти и так рванула, что другая рука оторвалась. Оставшееся она швырнула в челобыка, который, завывая, пытался подняться с вываливающимися кишками. И эти двое покатились по двору — всё мерзкое плохое мясо перемешалось.

— Где хорошее мясо? — вскричала она, но её зубы и язык не подходили для человеческих слов, да ещё дождь щекотал нос, так что ей удалось лишь выть и рычать, но суть уёбки поняли. Думали, что они животные, такие страшные, но вот теперь увидели настоящего зверя, и заметались, выпучив глаза, и падали, и уползали, скуля от ужаса. Вигга-Волчица, словно в тумане, припомнила, что все, кто ходят, ползают или летают, всегда её боялись.

Так и должно быть.

Она ухватила лошадь за круп, не разбираясь, это челоконь или конеконь, зная только, что это мясо. Повалила, разорвала задними когтями и разбросала внутренности по двору, забрызгав стену блестящими клочьями. Набила полный рот, давясь и булькая, но это было не хорошее мясо.

Ужасный голод жёг глотку, словно раскалённый уголь, словно раскалённое клеймо на жопе — огромная пустота внутри душила и подстёгивала её, заставляя плясать, извиваться и выть, будто она хочет оторвать себе хвост.

А есть ли у неё хвост?

Вигга-Волчица закрутилась, пытаясь разглядеть, но задние ноги вечно ускользали из вида, сучары, и в итоге она кувырнулась и покатилась по двору, разбрызгивая повсюду грязь и кровь.

Она поймала одного из убегавших, швырнула в стену, и его голова раскололась. Швырнула ещё раз, так сильно, что треснула стена. Швырнула снова, он забарахтался, как тряпка, и на него обрушились расколотые камни — его уже и трупом назвать нельзя было, просто месиво с пальцами.

Вигга-Волчица рвала, кромсала, выкручивала их так, будто внутри каждого скрывалась особая тайна, но, как бы ни вынюхивала она сокровища, находила только дымящуюся кучу и разочарование.

Покопалась было в овце, но та оказалась такой шерстяной, что шерсть забилась в нос, и пришлось кружиться, скуля, чихая и забрызгивая всё вокруг соплями. Она закричала на небо. Сорвала бы солнце и съела, если бы только когти дотянулись. Она ненавидела все эти мясные мешки, деревья, стены, небо, дождь, и больше всех ненавидела саму себя — грязную голодную тварь, у которой, вероятно, даже хвоста нет. Хотелось вывернуть себя наизнанку и сожрать, настолько бесконечным был её чудовищный аппетит…

А это у нас кто?

Человек в блестящих-преблестящих доспехах, с блестящим-преблестящим мечом, и с капелькой упрямства в ужасе на лице. Какое красивое личико. О-о-о, какой храбрец. Вигга-Волчица хотела куснуть его и поглядеть, нет ли внутри хорошего мяса.

Томной походкой, на цыпочках, она подкралась к нему, раскрыв пасть так, что задевала ею землю, и дождь холодными иголками покалывал болтающийся язык, за которым оставался зигзагообразный след кровавой слюны.

— Умри, исчадие! — взвизгнул он.

— Сам умри, говнюк, — ответила она, но остро́та пропала втуне, поскольку прозвучала как булькающий вой, так что Вигга-Волчица просто выбила меч из его руки, сломав кости прямо в их железном кожухе. Клинок отлетел и ударился об фургон, а она схватила его за шею, чтобы откусить голову.

Блестящий шлем дико бесил — сразу не сломался, а зубы скрежетали и скользили по нему, задев, кажется, и лицо. Может даже нос оторвался.

Она не успела хорошенько ухватиться — что-то огрело её сзади и сбило с ног. Она перевернулась и увидела, что ударил её алебардой человек со щёлочками кошачьих глаз. Весь бок горел от боли, и хотя Вигга-Волчица ненавидела всё, кошек она ненавидела особенно. Кем он себя возомнил?

Он замер с таким потрясённым видом, как умеют кошки, а она бросилась на него и вырвала кусок из груди, а затем швырнула вверх ногами в горящую конюшню — крыша обрушилась, и горящая солома сползла на его дёргавшееся тело. Одна лошадь вырвалась и дико заметалась по двору — обезумевшая и с горящим хвостом.

Блестящий снова встал, что достойно восхищения — поскольку он рыдал, а его покусанная рука болталась, как тряпка. Вот тебе урок. В один миг ты король двора, а в следующий — твоё лицо уже в красных полосах, а из дыры на месте носа булькает кровь. Вигга-Волчица набросилась на него, и на этот раз обхватила челюстями его голову — не только передними зубами, но и задними — и стала его трясти. А он барахтался и махал руками, и доспехи звенели, как падающая с обрыва телега торговца посудой (вроде бы ей как-то раз довелось такое увидеть).

Он булькал, визжал, царапал ей лицо рукой, пытался разжать её челюсти ногтями, но с тем же успехом мог бы пальцами сдерживать прилив. Она грызла и терзала, и сталь, наконец, поддалась, вся разом, череп раскололся, как орех, и весь сок выплеснулся, а Вигга-Волчица сунула внутрь язык, втянула кусочки, а затем швырнула кровавые ошмётки прочь, высоко за стену.

Ужасный голод теперь утихал, чудесная потребность исчезала. Вигга-Волчица рыскала по двору, утробно рыча и выплёвывая покорёженные обломки шлема. Может, ей всё ещё требовалось хорошее мясо, а может прилечь — обратно в фургон, где темно и уютно пахнет ею.

Прилечь и вздремнуть.

Но что там за назойливый шум? Она огляделась, брызгая слюной с челюсти, и увидела девчонку, которая сидела с обмякшим лицом, которое бывает у них, когда они уже наплакались. Перед ней стоял на коленях дрожащий священник. Вигга-Волчица чуяла мочу и духи, и не могла понять, кто из них обмочился, а кто надушился. Или, может, оба обмочились духами, загадка. Священник бормотал молитвы, как они обычно делают: «О Боже, о Спасительница, о святая Беатриса», как будто Богу есть дело до такого мяса. Как будто Бога волнует что-то, кроме самого Себя.

Она оскалила зубы и зарычала, потому что Вигга-Волчица совсем не ладила с Богом, и всё это…

Сильно…

Раздражало.

* * *

Брат Диас стоял на коленях, по-прежнему частично закрывая своим телом съёжившуюся принцессу Алексию, хотя защитить её он мог разве что лишь случайно. Он был не в силах пошевелиться, даже если бы захотел, и совершенно замер от ужаса — а тварь, размытая от слёз в глазах, подкрадывалась ближе, и от её рычания, казалось, содрогался весь двор.

Она выглядела порой как огромный ужасающий волк, как дикая собака размером с лошадь, низко припадавшая к земле, но за ней волочились обрывки человеческой одежды. Передние конечности были похожи на руки, под грубой шерстью бугрились огромные мышцы, кривые когти торчали из почти человеческих пальцев, грязь месили цепкие ладони.

За гривой чёрных волос, свалявшихся от крови, он увидел фыркающий волчий нос. Мелькнул глаз. Дьявольский глаз, горевший злобной ненавистью. Гигантская пасть, оттянутые в бешеном оскале чёрные губы, клыки размером с мясницкий нож, пар от запёкшейся крови.

— Отче, защити нас… — выдохнул он. Одно колено задрожало. Он слышал, как оно болтается под рясой.

— Хоть стоим мы у адовых врат… — тварь громогласно взревела, дунув ему в лицо кровавым туманом, и он закрыл глаза, содрогнулся и отвернул голову.

— Хотя смерть дышит… на нас… — он и впрямь почувствовал её жаркое дыхание на щеке, и его молитвы стали бессмысленными рыданиями. Перед ним стояла смерть, совершенно ужасная смерть, и брат Диас схватил руку Алекс, и почувствовал, как она с отчаянной силой сжала в ответ его ладонь…

— Вигга! — взревел голос.

Брат Диас приоткрыл один глаз.

Якоб из Торна был, как выразилась Батиста, мёртв к хуям. На его стёганой куртке зиял кровавый разрез от смертельного удара, нанесённого Маркианом, не говоря уже о двух стрелах, торчавших из его тела. И всё же он стоял, невероятно прямо, с видом разъярённого школьного учителя, отчитывающего непослушного ученика.

— Вигга! — взревел он, встав перед зверем. — Такое поведение неприемлемо!

Чудовищная тварь отпрянула назад. От Якоба и — хвала Спасительнице — от брата Диаса. Теперь она каким-то образом меньше казалась тварью, крадущейся на четырёх лапах, и больше — человеком, присевшим на задние ноги. За копной волос он увидел уже не столько морду, сколько лицо. Опустилась странная тишина, и только на заднем плане раздавались предсмертные хрипы одного из растерзанных существ.

Потом тварь наклонилась вперёд, разинула пасть — отчего брат Диас отпрянул, хотя там уже виднелись не столько звериные клыки, сколько человеческие зубы, — и надрывно прохрипела:

— Я хочу пить!

Снова тишина, нарушаемая только брызгами дождя из сломанного жёлоба, и хлюпающим бульканьем человека с бычьей головой, который полз к воротам, оставляя за собой блестящий след кишок.

Женщина присела, тяжело дыша и свесив окровавленные руки. Сейчас невозможно было отрицать, что это действительно женщина, пусть и необычайно высокая, мускулистая и совершенно голая, а под грязью и кровью виднелась кожа, а не шерсть.

— Пить хочу. — У неё задрожала нижняя губа? — Я хочу пить и… нос расквасила. — Она плюхнулась на спину и захныкала. — Пить хочу. И руку поранила!

Она развела в стороны окровавленные чёрные волосы, открыв угловатое лицо с широкими бровями и тяжёлым подбородком, исписанное татуировками на нескольких языках. Жирное «берегись» на щеке. Крупное «ОСТОРОЖНО» на каждом предплечье, а вокруг, между и внутри букв виднелись более мелкие надписи разными цветами и на других языках.

— Ты засунул меня в фургон, — сказала она, вытирая слёзы тыльной стороной татуированного запястья. — Ненавижу фургон!

— Прости. — Якоб упёр руки в бока и окинул взглядом разрушенный двор. В рыцаре по-прежнему торчали те две стрелы. — Но думаю… причины очевидны.

— Я съела что-то плохое. — Женщина опустилась на руки и извергла к ногам Якоба огромную струю крови и недожёванных потрохов.

Алекс высвободила ладонь из липкой руки брата Диаса и подняла дрожащий палец:

— В нём… стрелы…

— Да, — безнадёжно проговорил брат Диас.

Большая женщина, которая только что была гигантским волком, покачнулась на четвереньках.

— Это плохое мясо, — простонала она, вытирая рот. — Где я его взяла?

Якоб из Торна посмотрел на разорванные тела.

— Тут и там.

Её снова вырвало, и новые чёрные куски шлёпнулись на кучу в кровавой луже. Она пошевелила языком и выплюнула несколько искорёженных металлических обломков.

— Блаженная святая Беатриса… — брат Диас заставил себя отвести взгляд. — Что она такое?

— Оборотень, очевидно же. — Из гостиницы вышел пожилой джентльмен, спокойный, словно постоялец после ужина. В руках он держал трость, но на самом деле на неё почти не опирался. — И, заметьте, не из тех мелких, германских, которым лишь бы плясать, да дрочить на луну. — Он держался очень прямо и бодро, с блеском в глазах. — Настоящий скандинавский оборотень, кровь и молния! Вижу, она снова устроила бардак. — Он пожал плечами. — Вигга она такая. Но, полагаю, иногда… бардак — это то, что нужно.

Лишь по одежде и по чему-то в глазах брат Диас, наконец, узнал его.

— Барон Рикард?

Вампира это явно немного позабавило.

— Он самый.

— У вас что-то… — Алекс указала на уголок его рта. — Вот здесь.

— Ах. — Он выхватил платок, лизнул кончик и промокнул кровавое пятнышко. — Как невероятно неловко с моей стороны.

— Вы выглядите лет на двадцать моложе, — сказала Алекс, широко раскрыв глаза.

— Как восхитительно с вашей стороны. Возможно, вы не такая безнадёжная курица, как я подозревал сначала. Может, мы ещё сделаем из вас принцессу. — Барон заговорщически подмигнул брату Диасу. — Знаю, брат, это трудно принять, но поверьте: поразительно, к чему можно привыкнуть.

— Для часовни святой Целесообразности… — эльфийка снова появилась из ниоткуда, прислонившись к стене гостиницы и скрестив руки, — Всё это не особо примечательно.

Брат Диас взглянул на горящие здания, блюющего оборотня, утыканного стрелами рыцаря, мёртвых гвардейцев и трупы полукозла, полубарана, полупса, валявшихся в разрушенных воротах гостиницы.

— Так это… — умудрился прохрипеть он, — обычный день?

— Ну… — барон Рикард приподнял седую бровь. — Не необычный.