Присяжные вернулись с вердиктом 21 марта 1996 года, спустя четыре дня с начала обсуждения. Незадолго до полудня судебный секретарь зачитал их решение: Эрик и Лайл Менендес виновны в убийстве первой степени по предварительному сговору. Присяжные также проголосовали за учет двух особых обстоятельств: засады и убийства двух и более лиц. Это означало только два варианта наказания: пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение или смертная казнь. Оба брата были потрясены вердиктом. Эрик несколько дней лежал на койке, глядя на потолок камеры. В офисе окружного прокурора процесс с гордостью окрестили как «Менендесы II: гнев Конна».
Через шесть дней после вердикта этап назначения наказания[31] начался с сестры Хосе Терри Баральт, первой из 17 свидетелей со стороны защиты.
– Для того, что произошло, должны были быть веские причины, – сказала она.
– Вы любили своего брата? – спросила Терри Тауэри.
– Очень сильно, – ответила она.
На перекрестном допросе Дэвид Конн упрекнул Баральт в том, что та не встретилась с Лесом Целлером для обсуждения дела.
– Господин Конн, вы хотите убить моих племянников… Члены семьи не хотят больше крови. Это моя семья, а не ваша, – резко сказала она.
Марта Кано заявила, что и Хосе, и Китти были «жестокими и нечувствительными» к ее племянникам. Ее брат постоянно насмехался над сыновьями, и Китти никогда не останавливала его. Семья была «разрушена» приговорами. «Я бы хотела предпринять что-то раньше», – сказала Кано.
Отец Кен Дизи начал посещать обоих братьев вскоре после их ареста в 1990 году. Дизи познакомился со всей семьей в 1988, когда Эрика судили за кражу в Калабасасе; Хосе тогда посчитал, что в суде по делам несовершеннолетних хорошо воспримут общение Эрика со священником. Дизи регулярно проводил время с братьями, встречаясь с ними каждое Рождество.
Эрик спросил священника: «Бог все еще любит меня? Он не держит на меня зла?» Эрик хотел знать, простили ли его родители. Священник сказал ему: «Не ограничивай Божье прощение нашей неспособностью прощать друг друга… Бог дает безусловную любовь».
На перекрестном допросе Дэвид Конн спросил отца Дизи о признании Эрика в убийстве своих родителей. «Это было сделано из-за боли, растления, насилия со стороны родителей – эмоционального и физического, а не из-за жадности», – сказал Дизи.
«Вы верите ему, не так ли?» – спросила Лесли Абрамсон на повторном допросе. «Очень сильно», – ответил Дизи.
На второй неделе показаний Конн спросил доктора Викари о проведенной им психологической экспертизе Эрика. В какой-то момент стало очевидно, что прокурор использует не тот набор терапевтических заметок, что был перед свидетелем. В ходе агрессивного допроса доктор Викари признал, что уничтожил полдюжины разделов своих заметок по просьбе Лесли Абрамсон. Викари сказал, что убрал информацию, которую Абрамсон назвала «предвзятой» и «неуместной». Несколько профессоров права сказали Los Angeles Times, что Абрамсон и Викари, похоже, нарушили юридическую этику.
На следующий день Абрамсон и Викари пришли в суд с адвокатами. На слушании без присяжных Абрамсон во время допроса судьей Вайсбергом дважды заявила о своем праве на Пятую поправку (она защищает граждан от дачи показаний против самих себя). Викари свидетельствовал, что Абрамсон приказала ему убрать 24 страницы из его первоначальных заметок и переписать еще 10. Устраненные данные включали утверждения Эрика о том, что за неделю до убийств он ненавидел своих родителей и сказал: «Я не мог ждать. Я хотел их убить».
Трое других адвокатов сразу же потребовали признать суд недействительным. Они беспокоились, что присяжные подумают, будто защита совершила должностное преступление. Адвокаты обвинили сторону обвинения в том, что она ведет «охоту на ведьм» против Абрамсон. Барри Левин утверждал, что права Эрика на надлежащую правовую защиту были нарушены, и предложил назначить для него независимого адвоката.
Теперь возник конфликт интересов между Левином и Абрамсон. «Вы знаете, где искать виновного, – сказал судья. – В действиях обвинения нет ничего некорректного. Корень вины лежит в другом месте». Во время обеденного перерыва Абрамсон курила в одиночестве, пока из автомобильной магнитолы звучала песня Марвина Гэя What's Going On.
Адвокаты Барри Левин и Чарльз Гесслер страстно настаивали на том, что суд должен быть признан недействительным, но судья отклонил их ходатайство. «Я сейчас рассматриваю этот этап назначения наказания как марш смерти», – сказал Левин и посоветовал Эрику отстранить Абрамсон от дела.
В конце дня судья Вайсберг решил, что конфликт не повлиял на присяжных, и заявил, что этап назначения наказания продолжится; представлять Эрика может Левин, так как его репутация «не запятнана» и он «не был втянут в разборки».
На следующее утро Los Angeles Times разместила на первой странице фотографию расстроенной Абрамсон, оглядывающейся через плечо в зале суда. СМИ взорвались историями о том, почему закон Лос-Анджелеса так отличается от правовой системы в других местах. «Чего мне действительно хотелось, – позже сказала Абрамсон репортеру, – так это стать совершенно невидимой на всю оставшуюся жизнь. Слава меня совершенно не привлекает».
Левин и Гесслер подали ходатайство об отстранении Абрамсон 9 апреля. Беспокоясь о том, что вердикт коллегии может зависеть от отношения к Абрамсон, Гесслер заявил, что присяжным не удастся избежать интенсивного медийного освещения дела.
Затем Абрамсон сказала судье, что приняла «поспешное решение» и отозвала свое заявление о Пятой поправке. Ее просьба провести слушание в камерном (частном) режиме была отклонена. Позднее Эрик Менендес умолял судью позволить Абрамсон остаться. Судья Вайсберг постановил, что Абрамсон останется в качестве сопредставителя вместе с Левином. Покидая здание суда, Абрамсон улыбнулась телекамерам. В частном порядке она выразила свой гнев по поводу Викари: «Этот подлец принимает на себя пятьдесят процентов вины и позволяет Эрику принять сто процентов последствий».
Когда дача показаний возобновилась, доктор Викари сказал, что при их встрече Эрик был в настолько плохом состоянии, что «можно было переводить его из тюрьмы в комнату с мягкими стенами». Братья Китти Менендес, Брайан и Милтон, дали показания на стороне обвинения, но им не разрешили просить о смертной казни. «Увидев ее тело, то, как она была убита, я иногда просыпаюсь ночью с криками. При этом я понимаю, что какое-то время она еще была жива, – эмоционально рассказал присяжным Брайан Андерсен. – Мне бы хотелось быть там, чтобы помочь ее защитить».
Эрик и Лайл Менендес заслуживают смерти, заявил Дэвид Конн, начиная свою заключительную речь на этапе назначения наказания. «Если не в этом деле, то в каком?» – сказал Конн. Он утверждал, что не имеет значения, откуда подсудимый – из Комптона, Восточного Лос-Анджелеса или Беверли-Хиллз. Он накинулся на доктора Викари, назвав его подправленные заметки «коррупцией системы уголовного правосудия» и попыткой обмануть присяжных. Прокурор осмеял защиту как «мошенническую» и «отчаянную». «Вы не должны принимать эту защиту под названием „оправдание насилия в богатенькой семье”», – потребовал он.
Высокомерным тоном Конн сказал присяжным, что им нужно взвесить «ужас преступления против избытка тенниса и недостатка объятий». Прокурор описал братьев как неуправляемых сыновей, которые выросли с серебряными ложками во рту и затем совершили предумышленное убийство.
«Они выбрали смерть в пятницу, когда поехали покупать ружья, – сказал Конн. – Они выбрали смерть в субботу, когда перезарядили ружья более смертоносными патронами. Они выбрали смерть в воскресенье, когда застрелили своих родителей. А теперь они хотят, чтобы вы выбрали для них жизнь?»
«Это не маленький ребенок, – сказал Конн, указывая на Лайла. – Это хладнокровный убийца». Презрительно глядя на Лайла, он заявил: «Посмотрите ему в глаза. Вы видите черные, мертвые глаза. Он должен быть казнен за совершенный ужас».
После шести лет судебных разбирательств Лесли Абрамсон, публичное лицо защиты, хранила молчание. Сразу после 15:30 Барри Левин начал речь тихо, признавшись, что он напуган. Он сказал присяжным, что это самое важное решение в их жизни, и напомнил о том, что Дэвид Конн работает в офисе, который решил не приговаривать О. Джея Симпсона к смертной казни.
«Он смотрит на вас с серьезным лицом и говорит, что из всех преступников именно Лайл Менендес заслуживает смерти. А как же О. Джей? Такой вариант даже не подлежал рассмотрению. О. Джей был насильником, – сказал Левин. – Это гораздо хуже».
Разогреваясь, Левин обрел страсть и энергию Абрамсон, призывая присяжных не приговаривать Эрика к смерти на основе скользких слов прокурора. «Вы не можете злиться на Эрика и приговорить его к смерти из-за обиды или мести, – сказал Левин. – Вы можете проявить силу, милосердие, независимость и понимание».
Левин утверждал, что смертная казнь должна предназначаться для самых жестоких и ужасных преступников с историей насилия и отсутствием раскаяния. Он обвинил Конна в том, что тот меняет жертв местами: если вам нравится Хосе Менендес, вы должны убить Эрика. «Разве нельзя любить всех четверых членов семьи?» – спросил Левин.
«Семья закрыла этот вопрос. Обвинение добилось своего приговора. Хватит – значит хватит, – проповедовал он все более эмоционально. – Вы не обязаны убивать Эрика Менендеса. Вы никого не защитите. Вы никого не успокоите… Если вы чувствуете хоть каплю сострадания, пришло время его проявить. Если вы чувствуете хоть каплю милосердия, сейчас самое время проявить и его».
Снаружи зала суда Мария Менендес обняла Левина и поблагодарила его.
На следующий день Терри Тауэри просила сохранить Лайлу жизнь. «Я не говорю, что Хосе и Китти Менендес заслуживали смерти. Конечно, нет, – сказала она тихим голосом. – Но вы должны учесть, сыграло ли обращение родителей с их сыном, Лайлом Менендесом, какую-то роль в том, что произошло». Оба сына убили своих родителей, продолжала она, «разве это не заставляет вас задаться вопросом „почему”?» Завершая свою речь, Тауэри попросила присяжных выбрать сострадание, милосердие и понимание для Лайла Менендеса. После заседания члены команды защиты поздравили друг друга.
Сразу после 14:00 17 апреля было объявлено, что коллегия присяжных из восьми мужчин и четырех женщин (двух членов заменили по состоянию здоровья во время обсуждений) вынесла вердикт после трех дней обсуждений. Эрик и Лайл выглядели мрачными, когда вошли в переполненный зал суда в окружении девяти судебных приставов. Эрик опустил голову, услышав первый вердикт: пожизненное лишение свободы без права на условно-досрочное освобождение. Лайл обнял Чарльза Гесслера, услышав идентичный приговор. Мария Менендес вытирала слезы в зале суда.
Пятеро присяжных ответили на вопросы репортеров в зале суда. Они сказали, что между ними никогда не было разногласий ни по поводу обвинительного приговора, ни по поводу наказания. Эндрю Вольфберг, 25-летний выпускник юридической школы, считал решение о пожизненном лишении свободы без права на условно-досрочное освобождение правильным с точки зрения закона. «Жутко находиться в позиции принятия решения о жизни или смерти кого-то, – сказал он. – Это почти как быть на месте убийцы в тот момент, когда он решил убить».
Тридцатичетырехлетний Брюс Сейц, почтовый работник, сказал, что присяжные были удивлены отсутствием показаний Лайла Менендеса. Тридцатишестилетняя Лесли Хиллингс, тоже работавшая на почте, отметила единодушие мнения коллегии о том, что братья подвергались психологическому насилию. «Сексуальное насилие? Я не думаю, что мы когда-либо узнаем об этом правду», – сказала она. Насилие никогда не было частью обсуждений присяжных. Никто из пятерых выступавших не считал, что братья боялись за свою жизнь в ночь убийств.
Находясь на два этажа ниже зала суда, прокурор Джил Гарсетти мгновенно проанализировал ситуацию, заявив, что большинство людей по всей стране теперь верят в восстановление справедливости. Гарсетти был рад тому, что его офис не согласился на сделку о признании вины. И Дэвид Конн, и окружной прокурор считали, что приговоры останутся в силе после апелляции.
Снаружи внимание СМИ было приковано к Лесли Абрамсон. «Говоря о хорошем, я бы отметила, что эти замечательные люди найдут способ принести пользу обществу, – сказала она. – Так считаю не только я, но и некоторые присяжные».
Несколько присяжных позже сказали мне, что не проголосовали бы за предумышленное убийство, если бы услышали больше семейной истории на этапе предоставления доказательств.