Начало предоставления доказательств со стороны защиты произошло незаметно, поскольку адвокаты продолжали мощную критику реконструкции места преступления от Failure Analysis Associates. На первом процессе прокуроры потеряли контроль над делом, утонув в мелодраме личной жизни Джерри Озиэля. На этот раз защита устроила целое шоу ужасов, в отчаянии пытаясь дискредитировать доказательства обвинения, которые, по словам Лесли Абрамсон, были «одно мрачнее другого».

Первым свидетелем стал доктор Мартин Фэклер, эксперт по огнестрельным ранениям и военный хирург времен Вьетнамской войны.

– Если бы я попросила вас воссоздать дело Менендесов, вы бы согласились? – спросила Абрамсон.

– Я считаю, что это невозможно из-за огромного количества переменных, – ответил Фэклер.

– Является ли реконструкция доктора Маккарти научной?

– Он сделал все для себя возможное… но она содержит много ошибок.

– Мы здесь хотим показать, что обвинение сделало нечто действительно подлое, действительно неправильное, – кричала Лесли Абрамсон за пределами зала суда.

– Мы всего лишь уточнили подробности засады, – сказал Дэвид Конн. – А теперь день за днем выслушиваем показания о том, как дети напали на бедных безоружных родителей. Когда же защита начнет защищать?

* * *

Фокус судебного процесса наконец сместился с кровавых сцен на события, предшествовавшие ночи 20 августа. Двадцатипятилетний Эрик Менендес медленно подошел к трибуне свидетеля, а затем описал, как он убил своих родителей через два месяца после окончания школы в Беверли-Хиллз.

Крепкая связь между братьями была очевидна. Во время дачи показаний Эрик часто смотрел на Лайла, который наклонился вперед, стараясь услышать каждое слово. Волнение Эрика заметно усилилось, когда он рассказывал присяжным о том, как рос в дисфункциональной семье, стремительно выходящей из-под контроля, с отцом-насильником и унижающей его матерью. Эрик настаивал на том, что любил своих родителей, но верил, что отец осуществит свою угрозу убить его, чтобы избежать семейного скандала.

– Мой отец боялся, что я раскрою его секреты, – сказал он. – Я хотел ему угодить, но не желал в этом участвовать. Мне было противно и грязно до рвоты. Он был добр. Нежен. Терпелив. Он любил меня.

– Вы убили своих родителей из-за ненависти к ним? – спросил Левин.

– Определенно нет, – ответил Эрик.

– Вы убили своих родителей, потому что хотели завладеть их деньгами?

– Нет.

После того как присяжные покинули зал суда, Левин повторил ранее озвученное Абрамсон мнение о том, что Эрик страдает от посттравматического стрессового расстройства. Дэвид Конн возразил, что единственным важным вопросом дела является причина убийства родителей. Судья вынес вердикт: «Это не процесс по делу о ПТСР».

Первое упоминание о докторе Джероме Озиэле на повторном процессе прозвучало в последний день показаний Эрика. Он объяснил, что Озиэль хотел записать сеанс психотерапии, чтобы «чувствовать себя более комфортно, зная, что мы ему доверяем». Перед сеансом Лайл и Эрик решили не раскрывать семейные секреты Менендесов.

Первые минуты перекрестного допроса задали тон следующим восьми дням, когда Конн начал снисходительную и неумолимую атаку, обвиняя Эрика Менендеса в фабрикации своей защиты. Прокурор настаивал на том, что нет никаких доказательств в поддержку утверждений братьев о сексуальном насилии.

Перекрестный допрос периодически напоминал теннисный матч между двумя очень опытными игроками.

– Вы не хотите говорить о насилии?

– Нет.

– Но ради вердикта о непредумышленном убийстве вы готовы это делать? Ваши слезы – это манипуляция?

– Нет. Я просто хочу, чтобы люди поняли, почему я это сделал, – сказал Эрик. – Я сам не до конца себя понимаю.

– Вы не были беспомощны?

– Нет.

– Вместо суицида вы решили убить родителей?

– Нет, – тихо ответил Эрик. – Он действительно насиловал меня на протяжении двенадцати лет.

– Вы лгали о своей причастности к убийству?

– Да.

– Вы сговорились с братом о лжи правоохранительным органам?

– Да.

Эрик признал, что потратил много денег и «не хотел попасть в тюрьму».

– Вы испытывали сострадание к матери, когда стреляли в нее?

– Я был напуган, – ответил Эрик, глубоко вздыхая. – Я провел в тюрьме шесть лет и буду наказан до конца жизни.

Эрик сказал, что за несколько дней до убийств даже звонил доктору Джерому Озиэлю, потому что «искал помощи», но так и не пришел на прием.

* * *

Доктор Джон Уилсон, профессор психологии Кливлендского университета, дал показания после Эрика и сказал, что тот страдает хроническим ПТСР и имеет признаки жертвы домашнего насилия, приведя в качестве доказательства его повторяющиеся кошмары и примеры диссоциативного поведения. Без присутствия присяжных Дэвид Конн обвинил Абрамсон в «манипулятивной игре» и «подаче рагу из травм».

Во время одного из частых споров о допустимости доказательств, Чарльз Гесслер выявил некоторые бреши в совместной защите. Он обвинил Лесли Абрамсон в том, что она бездумно рискует его деньгами, ставя на кон жизнь клиента.

«У меня было ощущение, что этот корабль вышел из-под контроля много лет назад», – ответила Абрамсон.

Через два дня после того, как Лайлу исполнилось 28 лет, 12 января 1996 года, Гесслер сообщил, что его клиент не будет давать показания. Лайл сказал мне, что не хочет свидетельствовать без Джилл Лансинг. На слушании без присутствия присяжных Гесслер заявил, что Лайл совершил убийства «в состоянии аффекта» и будет просить о «разумной самообороне».

«Состояние аффекта не имеет отношения к этому делу», – сказал Дэвид Конн.

На первом процессе братья придерживались единой позиции, которая заключалась в неполной самообороне – они не реагировали на опасность так, как это сделал бы нормальный человек, потому что годами подвергались насилию. Теперь защита Лайла имела дело с новыми доказательствами того, что он просил друзей сфабриковать улики (письма Брайану Эсламинии и бывшей девушке), и эти доказательства могли компрометировать его, если бы он дал показания. Это означало, что Лайл не может вызвать экспертов-психологов. Присяжные второго процесса так и не услышали мощные показания, данные Лайлом в 1993 году.

* * *

«Это не суд по делу о том, были ли Эрик или Лайл жертвами насилия, – сказал судья Стэнли Вайсберг, продолжая ограничивать появление многих ключевых свидетелей защиты из первого процесса. – Единственные доказательства психического состояния Лайла исходят от Эрика». Без показаний Лайла присяжные не могли выслушать многих членов семьи, друзей и тренеров, которые изначально были ядром защиты.

Аллан Андерсен, сын брата Китти Брайана, повторно дал показания о летних каникулах, проведенных с Менендесами. Он описал четырехлетнего Эрика как «общительного ребенка со счастливыми глазами». Два года спустя Эрик стал «замкнутым, нервным и боящимся говорить с ним». Братья «съеживались», когда их отец злился.

Дайан Вандермолен, племянница Китти, свидетельствовала, что она «обожала» свою тетю и «старалась угодить ей» в течение нескольких летних каникул, проведенных с семьей. Она описала Менендесов как «королевских особ», но расчувствовалась, объясняя, насколько Хосе и Китти были жестоки по отношению к ее маленьким двоюродным братьям.

Вандермолен рассказала о своих отношениях с Китти: «Мистер Конн, она ненавидела меня во время своих вспышек ярости, – сказала Вандермолен. – Я до сих пор пытаюсь восстановить свою самооценку». В коридоре адвокаты обняли Вандермолен, отмечая один из немногих моментов, равных по силе оригинальной защите.

Энди Кано повторил свой рассказ о том, как 12-летний Эрик поделился с ним своим секретом о том, что его изнасиловали. Энди в то время было 10. В ходе агрессивного перекрестного допроса Дэвид Конн предположил, что Кано сделает все, чтобы помочь своему двоюродному брату, и потребовал объяснить, почему тот не обратился к своей матери, чтобы сообщить о насилии. Кано ответил, что был «предан Эрику» и «слишком смущен», чтобы рассказать об этом родителям.

Защита тихо завершила предоставление доказательств 31 января, пригласив всего 25 свидетелей; на первом процессе их было больше 50. «Нам позволили представить лишь сокращенную версию защиты, – сказала Лесли Абрамсон. – Это очень плохо, поскольку новая коллегия присяжных не обладает тем же количеством информации, что первые две».

* * *

Для опровержения сторона обвинения вызвала Крейга Чиньярелли, который повторил свой рассказ: через неделю после убийств Эрик спросил его: «Хочешь знать, что произошло?» После этого Эрик рассказал, будто Лайл стоял у закрытых дверей гостиной с двумя ружьями и сказал Эрику: «Давай сделаем это». Однако, встретившись с полицией Беверли-Хиллз, Чиньярелли уточнил свое признание. По его словам, Эрик сказал, что «это могло произойти». Присяжные ахнули во время перекрестного допроса, когда Чиньярелли признался, что получил 25 тысяч долларов от таблоидного телешоу за интервью. Он заявил, что «заслужил эти деньги, поскольку из-за дела пропустил много занятий в университете».

Один из самых ожесточенных споров разгорелся перед показаниями доктора Парка Дитца, эксперта со стороны обвинения, которого Лесли Абрамсон называла «Дракон Дитц». Он записал 16 часов видео в комнате с двусторонним зеркалом в полиции Беверли-Хиллз, чтобы прокуроры могли наблюдать за его психологической экспертизой Эрика. Дитц, бывший профессор Гарвардской медицинской школы с докторской степенью по социологии, выступал в качестве эксперта в нескольких громких делах, включая дело серийного убийцы и сексуального преступника Джеффри Дамера, террориста Теда Качинского (также известного как Унабомбер) и потенциального убийцы президента Джона Хинкли.

«Я пытался определить психическое состояние Эрика Менендеса в момент совершения убийств, – свидетельствовал Дитц 8 февраля. – Его психика функционировала нормально. Не было ни галлюцинаций, ни бреда – никаких нарушений в его способности мыслить логически».

Дитц отметил, что чрезмерная тревожность Эрика заставляла его часто беспокоиться; ее последствия проявлялись в неусидчивости, проблемах с концентрацией, мышечном напряжении, растройстве сна и раздражительности. Эрик думал, что Лайл может «бросить его», и признал, что его «театральность» злила отца.

На перекрестном допросе Дитц признал, что не является экспертом по насилию над детьми.

– Имеет ли значение, что мать была соучастницей? – спросила Лесли Абрамсон.

– Это могло бы объяснить ситуацию, – ответил Дитц.

* * *

Лесли Абрамсон плохо себя чувствовала в День святого Валентина. Перед обедом разгорелась напряженная дискуссия о том, должен ли судебный психиатр доктор Уильям Викари давать показания. Конн резко возразил, утверждая, что доктор Джон Уилсон уже давал показания в защиту.

«Доктор Викари будет свидетельствовать о психическом состоянии Эрика пятилетней давности, когда он его впервые увидел, – сказала Абрамсон. – Доктор Дитц предположил, что ответы Эрика заучены, поэтому критически важно, чтобы доктор Викари описал его состояние. Эрик был очень, очень, болен летом 1990 года».

Конн возразил, но Абрамсон настаивала: «Доктор Викари не согласен с диагнозом Дитца о тревожном расстройстве». В начале четвертого Абрамсон заявила, что она измождена и слишком больна, чтобы продолжать. Суд приостановили до следующего дня.

Утром бурная дискуссия продолжилась.

– Они хотят еще больше запутать присяжных. Такова цель и первого процесса, и этого, – сказал прокурор. – Хватит – значит хватит.

– Мы считаем, что присяжные введены в заблуждение, и хотим прояснить ситуацию, – ответила Абрамсон. – Нам запретили вызывать множество свидетелей.

Сразу после 10 утра Вайсберг отклонил доводы защиты. Абрамсон выглядела мрачно.

«Я хочу внести в протокол, что была совершенно некомпетентна, – сделала она поразительное заявление. – Я должна была вызвать доктора Викари в основной части дела. Я поступила неправильно». Во время перерыва Дэвид Конн похвастался репортерам: «На этапе назначения наказания нашим звездным свидетелем будет доктор Озиэль».

После обеда доктора Викари допустили к даче показаний, сильно ограничив его свидетельство. Викари было запрещено говорить о том, что Эрик подвергался сексуальному насилию или убил из-за страха – фактически ему запретили использовать центральные аргументы защиты в рамках первого процесса. Эрику Менендесу «стало лучше» с тех пор, как Викари начал его лечение в июне 1990 года. Абрамсон боролась изо всех сил, но Дэвид Конн неустанно протестовал.

Во время одного из споров без присутствия присяжных Абрамсон сказала, что она «пыталась опереться на последнюю перемену настроения суда».

«Что это было? – резко ответил Вайсберг. – Вы имеете в виду свою неправильную интерпретацию закона?»

Когда присяжные вернулись, Абрамсон спросила: «Что более вероятно для жертвы детского насилия? Генерализованное тревожное расстройство или ПТСР?»

Викари ответил, что ПТСР.

Перекрестный допрос Дэвида Конна занял пять минут.

Спор, больше напоминавший уличную драку, возобновился во время слушаний об инструкциях для присяжных; Мария Менендес в это время теребила в руках крошечное распятие.

Конн настаивал на том, что непосредственной угрозы для жизни братьев не было.

– Состояние ума братьев было таково, что родители в любой момент могли на них напасть, – возразила Абрамсон. – Что касается истории провокаций, в семье существовал сигнал для изнасилования: фраза «Иди к себе в комнату». Агрессивное утверждение своих прав на секс с сыном является достаточной провокацией.

– Со стороны Китти провокаций не было, – заявил Конн.

– В тот вечер Эрик думал, что именно Китти хочет его смерти, – сказала Абрамсон.

В это время у Лайла начался нервный тик: он постукивал по верхушке своего парика, медленно проводя двумя пальцами по макушке головы.

«У братьев не было разумного основания полагать, что родители собирались их убить, – сказал Конн репортерам на улице. – Братья не должны были убивать родителей. Не имеет значения, подвергались ли они насилию. Это не оправдание. Доказательств более чем достаточно для обвинительного приговора в убийстве первой степени».

После обеда судья Вайсберг еще больше ограничил инструкции для присяжных: в убийстве Хосе Эриком Менендесом недостаточно доказательств для состояния аффекта; в убийстве Китти Лайлом Менендесом недостаточно доказательств факта провокации.

«Суд переопределяет неполную самооборону?» – спросила Абрамсон, покачав головой, когда судья объявил об отсутствии «доказательств того, что убийство Хосе Лайлом было непредумышленным».

Защита не собиралась сдаваться: «Мать – соучастница, – настаивала Абрамсон. – Недопустимо, чтобы суд мешал присяжным это учитывать». Судья заявил, что «много думал о Мэри Луиз Менендес» и объявил, что «подсудимые находятся в разном положении».

Абрамсон обвинила судью в принятии предвзятого решения: «Это должны решать двенадцать присяжных на основе их жизненного опыта».

«Мои решения основываются на законе», – сказал Вайсберг.

На улице Абрамсон заявила репортерам: «Он сделал себя тринадцатым присяжным… Удивительно, что он не достал ружье и не застрелил их в зале суда».

Затем настала очередь Дэвида Конна. «Оправдательный приговор неуместен. Это не что иное, как убийство второй степени, – сказал он, стоя лицом к полукругу телевизионных камер. – В свидетельствах Эрика Менендеса не говорится о непосредственной угрозе». Конн назвал решения суда «хорошо обоснованными». Заявление Лесли Абрамсон о том, что судья является тринадцатым присяжным, было «несправедливой характеристикой». Улыбающийся Дэвид Конн сделал преждевременный победный круг перед журналистами, шокировав адвокатов.

Четыре дня спустя в Ван-Найсе лил дождь. Судья Вайсберг позволил защите спорить о законе почти два часа. Он спросил, как Китти Менендес спровоцировала Лайла. «Страх и гнев были описаны в свидетельских показаниях Эрика», – ответила Терри Тауэри. Судья отметил, что в материалах дела «мало информации о психическом состоянии Лайла». Он повторил свое мнение о том, что «непосредственно Эрику ничего не угрожало», «доказательства возможной угрозы жизни Лайла еще менее обоснованы», а для «инструкции об аффекте по отношению к Китти нет юридических оснований».

«Если судья прав, то Верховный суд Калифорнии фактически уничтожил неполную самооборону для жертв домашнего насилия», – утверждала Лесли Абрамсон. Она попросила приостановить суд, чтобы защита могла получить предписание для отсрочки заключительного слова. Судья отказал.

* * *

«Насилие – это полная выдумка, – заявил Дэвид Конн, начиная свою четырехдневную заключительную речь. – Стратегия защиты в этом деле заключается в том, чтобы заставить вас ненавидеть жертв». Он назвал историю братьев «сценарием» и «самой нелепой историей, когда-либо рассказанной в зале суда». Хосе Менендес любил своих сыновей, настаивал Конн и обвинил родственников братьев в сфабрикованных доказательствах. Запись от 11 декабря – «неопровержимое доказательство их вины». Конн потребовал, чтобы Эрик и Лайл Менендес были «признаны ответственными за свои действия». Он описал дело как «идеальный пример оправдания насилия» и заявил, что обвинение в убийстве второй степени будет «позором для правосудия».

* * *

«Мне не нужно говорить долго, – сказала Лесли Абрамсон в первый из трех дней заключительной речи. – Мои доказательства достаточно сильны». Она признала, что некоторые присяжные могут считать Эрика лжецом. «Вам будет очень скучно, – сказала она. – Я обращаюсь к тем из вас, кто колеблется».

Она обвинила прокуроров в смешивании доказательств для создания нового человека, «Лайла-Рика», которого, по ее словам, не существует. Китти Менендес ничего не сделала, чтобы помочь сыновьям. «Инцест невозможен без потворства одного из родителей, – сказала Абрамсон присяжным. – Была ли Китти Менендес плохим человеком? Они с Богом уже разобрались с этим».

Что касается Хосе, она спросила: «Разве может быть успешным человек, убитый собственными детьми?»

«Нам не нужно доказывать невиновность, – напомнила она присяжным. – Лучше не прийти к единому решению, чем пойти на компромисс».

Под конец Абрамсон сказала присяжным: «Я могла бы плакать целый час. Если бы у меня была машина времени, я бы вернулась в прошлое и удержала их от этого».