Кого послушают присяжные? Лестер Курияма говорил прямо, без приукрашиваний и эмоций, но ему предстояло противостоять адвокату, о театральности которого ходили легенды.
Все выходные Курияма думал о своих детях, которым было шесть лет и два года, и о том, что он тоже сфотографировал одного из них на турнике в семь месяцев. Похожую фотографию защита использовала как доказательство родительской жестокости.
В воскресенье вечером Лесли Абрамсон, занимаясь с маленьким сыном, была одержима целью хорошо произнести заключительное слово. Она мысленно репетировала его в душе и своем «Ягуаре», пока ехала из дома к зданию суда и тюрьме.
«Я не хочу компромисса, – сказала она своему мужу, редактору газеты. – Он этого не заслуживает. Я не хочу никаких сделок. Присяжные не должны думать, что делают нам одолжение, да и убийство второй степени – это вообще не одолжение. Я не хочу, чтобы они выносили такой вердикт. Полагаю, кто-то из присяжных будет голосовать за убийство первой степени, а кто-то – за невиновность или непредумышленное убийство. Я бы лучше попробовала еще раз, чем получила компромиссный вердикт».
Зазвонил телефон. Это был Эрик Менендес. У него были вопросы по типу «Что насчет?.. А что насчет?..». Он хотел знать все.
Было 13 декабря 1993 года, 09:30 утра. День стоял ясный и исключительно холодный для Лос-Анджелеса: температура воздуха была чуть выше нуля. Судья занял свое место за столом со словами: «„Замерзшие” присяжные находятся в суде по делу…»
Лестер Курияма разместил семь фотографий окровавленного места преступления и начал свою заключительную речь. Он дал обещание быть кратким и сдержал его.
Он коснулся отношений Эрика с родителями, самих убийств и событий той роковой последней недели по версии братьев, подытожив доказательства в прямой, сжатой и весьма немногословной манере. Читая страницы из папки с тремя кольцами и почти не встречаясь ни с кем взглядами, Курияма сказал, что сторона обвинения доказала, что версия Эрика о неделе, предшествовавшей убийствам, была в основном ложной. Столкнувшись с угрозой быть вычеркнутым из наследства, «Эрик испугался. Он боялся, что ему придется поднять зад и идти работать, как и всем нам, потому что отец лишит его денег».
Курияма сказал, что решение убить обоих родителей было «выбором, который сделали обвиняемые, и они будут – должны быть – привлечены за него к ответственности».
Лесли Абрамсон изобразила возмущенное удивление, взойдя на трибуну: «О, так это другая коллегия присяжных. А я-то думала, что слушаю заключительную речь по делу Лайла Менендеса». Она заговорщически объяснила присяжным, что господин Курияма попытается стереть границы между тем, что сделал каждый из братьев.
Когда Курияма стал убирать цветные фотографии вскрытия и места преступления, Абрамсон развернулась и попросила их оставить.
«Эти фотографии находились здесь на протяжении всей заключительной речи господина Куриямы с единственной целью: расстроить вас и разжечь вашу неприязнь, потому что они ужасают, – сказала она. – Это дешевый прокурорский трюк – выставить кошмарные фото в надежде, что они так воспламенят вас против подсудимого, что вы забудете задать важный вопрос: почему это произошло?»
Она предупредила присяжных, что будет говорить долго. Защита вызвала пятьдесят восемь свидетелей.
Она попросила их отдать должное Эрику, который всегда находился в тени Лайла, воспринимался как второй сорт и был вторым после лучшего, и не игнорировать пережитые им годы постоянной жестокости и сексуального насилия. При этом она отметила, что оба брата были «поломаны в одинаковой степени».
«Где фотография Хосе Менендеса, который насилует двенадцатилетнего Эрика у изножья кровати, несмотря на крики ребенка? Что ж, такая фотография есть, но, к сожалению, она существует только в сознании Эрика».
В гневном, драматическом порыве она приколола на стенд фотографию обнаженного шестилетнего Эрика и начала втыкать в нее кнопки. «Я не могу показать вам преступление, которое совершил над ним Хосе Менендес, но вы слышали о некоторых вещах, которые он любил делать со своим маленьким сыном, – сказала она. – Например, втыкать такие кнопки ему в бедра и ягодицы и водить иглами по половым органам». Она яростно втыкала все больше кнопок сюда, и сюда, и сюда.
«Можете посмотреть на фотографии его тела еще раз, – продолжила она. – Господин Курияма утверждает, что все это выдумки. Доказательством того, что это не так, является то, кем в итоге стал Эрик».
Так продолжалось два с половиной дня. Абрамсон работала в зале суда как в ночном клубе. Это было зрелище, наполненное юмором, ругательствами и личными историями. Она закатывала глаза, активно жестикулировала и с размахом зачеркивала каждый пункт своего плана в большой черной папке. Она свободно проводила ассоциации и вовлекала каждого случайного слушателя, говоря «мы» и «нас»; о прокурорах она говорила «они».
Все телевизионные репортеры согласились с тем, что это было «захватывающе».
Абрамсон указала на то, что обвинение «отказалось» провести перекрестный допрос Эрика на тему сексуального насилия. «Вся версия» обвинения основывалась на докторе Озиэле, и «мы смогли показать, каким человеком он был». Доказательства сексуального насилия совершенно неопровержимы; защита привела экспертов только для того, чтобы помочь присяжным интерпретировать процесс принятия решений братьями.
Она настаивала, что Эрик не хочет жалости – описание его детства использовалось только для того, чтобы показать, как он «попал на путь насилия». «Мы хотим вашего понимания и хотим, чтобы вы полагались на закон», – сказала она.
Абрамсон простыми словами объяснила разницу между полной самообороной, которую часто называют оправданным убийством, и неполной самообороной. Она сказала, что умышленное убийство от непредумышленного отличает наличие или отсутствие «злого умысла», который она определила как преступление, совершенное «без чертовски веской причины». Убийства, совершенные после провокации, под влиянием эмоций, также являются непредумышленными, поскольку страх или страсть могут «стереть» злой умысел. Братья могли пойти разными путями и все равно прийти к одному и тому же результату, сказала она.
Она напомнила присяжным, что при рассмотрении противоречивых косвенных улик (например, покупки оружия), они должны принять решение в пользу невиновности подсудимого. «Эрик не сделал ничего плохого… Я имею в виду, мистер Курияма вышел сюда и заявил, будто они с братом убили добрых и любящих родителей, но вы знаете, что эта семья была не такой». На самом деле «величайший грех», который совершил Эрик, «прежде чем был доведен до предела», заключался в том, что он сказал своему отцу «заткнуться», и это было настолько для него нехарактерно, что сразу несколько свидетелей это запомнили.
Абрамсон с наслаждением прошлась по Озиэлю: «Я никогда не видела такого безнравственного свидетеля, как доктор Озиэль… на записи слышно, как он выпытывает подробности, которыми сможет шантажировать [Эрика] всю оставшуюся жизнь». Оценивая достоверность его утверждений и показаний Джудалон Смит, Абрамсон попросила присяжных задать себе вопрос: «С кем из них вы бы предпочли выпить чашку кофе? В конце концов, дело сводится к этому».
У нее были ответы на все вопросы. Эрик неправильно назвал магазин оружия? Да, у него амнестическая афазия, расстройство обучаемости, поражающее память. Братья купили ружья? Они боялись и хотели иметь возможность защититься. Они использовали поддельные документы? У прав Лайла истек срок действий, а Эрик свои потерял. Действия выглядят спланированными? Вы просто видите результат паники. Ружья, например, были заряжены не полностью, а еще у братьев не было заранее продуманного плана утилизации оружия или окровавленной одежды. Они оставили все в машине, припаркованной перед домом, когда позвонили в полицию. У них не было алиби.
На следующее утро освеженная и, по-видимому, отдохнувшая Абрамсон гордо вошла в зал суда.
Она объяснила, что защита «не пытается показать вам, что Хосе и Мэри Луиз Менендес были настолько плохими людьми, что их следовало застрелить… Я не пытаюсь очернить их… Наша точка зрения, которую мы пытались донести через показания Эрика и Лайла Менендес, свидетелей-экспертов и членов семьи, такова, что обстановка в их семье определялась страхом… силой».
Она была обеспокоена тем, что присяжные будут судить Эрика, сравнивая его с Лайлом, и использовать информацию о Лайле против Эрика.
«Я не хочу, чтобы Эрик отвечал за Лайла, – сказала она. – Доказательства в данном случае не указывают на то, что Эрик кого-то убил… Лайл свидетельствовал, что это он смертельно ранил Хосе Менендеса… [и] нанес контактное ранение в голову Мэри Луиз Менендес, и эта рана мгновенно привела к смерти». Остальные ранения были только «потенциально смертельными», сказала она. «Я лишь хочу прояснить, что в этом деле нет прямых доказательств того, что Эрик убил кого-либо», – подытожила Абрамсон.
Она сказала, что, прочитав об этом деле через два дня после убийств, «я сразу сказала: „Это сделали мальчики”».
С возрастающим негодованием она пошла в атаку на своего оппонента.
«В десять лет господину Курияме не приходилось заниматься теннисом с пяти утра, затем идти в школу, а потом снова возвращаться на корт, где его муштровали еще несколько часов. Он не приходил домой на ужин, больше похожий на интеллектуальную викторину и публичную порку, и ему не надо было удовлетворять извращения своего отца и делать домашнее задание до десяти часов вечера, – сказала Абрамсон. – И он хочет поговорить о том, что этот парень не работал! Он работал каждый день своей жизни, чтобы угодить этим людям. Каждый день своей жизни. Это самый трудолюбивый парень из всех, кого я знаю».
Затем она развесила плакат, где были перечислены слова, которыми знакомые семьи описывали Хосе, Китти и Эрика: властолюбивый отец, мать-алкоголичка, напуганный ребенок с ограниченными возможностями к обучению. Она предупредила присяжных, что мистер Курияма в заключительной речи решил выдвинуть «отвратительное предположение», добавив к описанию Эрика слово «убийца». Присяжные выглядели озадаченными.
«Я вижу, что некоторые из вас очень сопротивляются тому, что я говорю», – сказала она присяжным, некоторые из которых скрестили руки на груди.
«Я не слепа и не глупа, – продолжила она, – но, как присяжные, вы должны нам только одно: допустить возможность того, что мы говорим правду… [и] вы должны попытаться, каким чуждым вам это ни кажется, поставить себя на место Эрика Менендеса… чтобы понять мотив его действий правильно».
Присяжные должны представить шестилетнего мальчика, только научившегося кататься на велосипеде, а затем то, как в 17 этот мальчик попытался отказать отцу, но тот приставил нож к его горлу и изнасиловал. «Если бы мой клиент был девушкой, это бы что-то изменило? – спросила она. – Ничего!»
Она мягко сказала, что Эрик Менендес – «хороший человек, совершивший плохой поступок… Если бы кто-либо [из родителей] был хоть наполовину порядочнее, ничего бы не произошло… [и] если бы он оказался… в добросовестных руках (а не у доктора Озиэля), его можно было бы спасти. Этого не произошло».
Дело в карме, сказала она: «У Эрика худшая карма из всех, кого я знаю».
В среду утром, задержав свою речь уже на несколько дней, Абрамсон погрузила присяжных в детали: Хосе стоял, когда его застрелили; окружной прокурор смог доказать только восемь выстрелов; Крейг Чиньярелли – амбициозный молодой человек, постоянно попадающий в неприятности; Хосе был зависим от власти, а Китти – зла на жизнь; Озиэль признал, что Эрик никогда ему не угрожал; Эрик действовал, полагаясь на инстинкт выживания, – у него не было намерения убивать.
«Я осознаю, что моя заключительная речь затянулась не только потому, что я хотела прокомментировать все доказательства, но и из-за того, что я не хочу отпускать его… На протяжении трех с половиной лет я определенно чувствовала… ответственность за Эрика, и все это время он был в наших руках, а теперь я должна отдать его вам. Как только я закончу, он останется один, и то, что с ним произойдет, зависит от вашего решения».
Она попросила присяжных не идти на компромисс.
«Вы должны придерживаться своей позиции, даже если это означает отсутствие вердикта, – продолжила она. – Отсутствие единогласного решения предпочтительнее, чем компрометировать право каждой стороны на индивидуальное мнение двенадцати отдельных присяжных… Либо вы принимаете то, что мы доказали, либо нет. Но вы не должны идти на компромисс, потому что это не принесет пользы ни одной из сторон».
Ее голос стал печальным: «У меня есть фантазия с того самого дня, как я начала представлять Эрика в суде. Если бы после трех с половиной лет размышлений о его роли в этом деле каждый божий день, даже в отпуске, меня спросили, чего я хочу, мой ответ не был бы исключительно формальным… Я хочу видеть, как он идет по улице без цепей и наручников и без помощника шерифа рядом. Чтобы осуществить мою мечту, мою фантазию, вам нужно вынести вердикт о невиновности. И если вы не чувствуете, что можете это сделать на основании полученных инструкций, то я бы попросила вас вынести вердикт о непредумышленном убийстве, потому что я верю, что именно об этом свидетельствуют доказательства».
«Вы были замечательными присяжными… и я благодарю вас», – заключила она, захлопнув свою папку.
Эрик широко улыбнулся – такое выражение лица редко увидишь в зале суда.
«Я хотел бы вернуться к делу об умышленном убийстве, с которого мы начали летом этого года», – сказал Лестер Курияма присяжным, начиная вторую половину своего заключительного слова. Он сравнил стратегию защиты с трагедией Шекспира «Макбет». Как и Макбет после того, как зарезал короля Дункана, Эрик Менендес страдал от повторяющихся ночных кошмаров. «Но тот факт, что кто-то видит кошмары и испытывает угрызения совести за содеянное, не превращает умышленное убийство в непредумышленное», – сказал Курияма. Вне рамок наказания раскаяние не имеет значения.
«Теперь перейдем к утверждению миссис Абрамсон о том, что юристы играют в игры, вынуждая ее участвовать, – продолжил он. – Я могу вас заверить, что прокуроры штата Калифорния не считают это игрой. Нам доверено дело привести убийц мистера и миссис Менендес к правосудию, и обвинение представило доказательства – занималось этим четыре недели, – чтобы установить, что обвиняемый и его брат преднамеренно и обдуманно совершили убийство. Защита, с другой стороны, около трех с половиной месяцев приглашала свидетелей, которые говорили о вещах, произошедших много лет назад, и представила множество неуместных фотографий. В этой игре они нарядили своих подсудимых в свитеры и называли их „ребята”, „мальчики” и „дети”».
Курияма отметил, что нежелание озвучивать факты насилия вполне понятно, но добавил, что «из-за доводов, приведенных стороной защиты, я считаю этот вопрос уместным и думаю, что мы должны его обсудить».
Затем, несмотря на протест со стороны защиты, Курияма предположил, что Эрик сфабриковал описание сексуального насилия со стороны отца.
Он отметил, что Эрик выражал сомнения по поводу своей сексуальной ориентации, а также уничтожил записи своих телефонных разговоров с матерью, которая обвинила его в нетрадиционной сексуальной ориентации и дала ему шестимесячный срок для поиска девушки. Он сказал, что Эрика осмотрел врач-эксперт по насилию над детьми и осмотр не выявил физических симптомов сексуального насилия.
Утверждение о насилии было сделано только после того, как он провел в тюрьме полгода, то есть спустя год после убийств. Курияма сказал, что братья изменили свои планы защиты.
План 1: мы были в кино.
План 2: да, родители жестоко с нами обращались.
План 3: убедить присяжных в том, что мы думали, что нас собираются убить; возможно, это поможет нам добиться обвинения в непредумышленном убийстве.
Он перечислил длинный список доказанных случаев лжи Эрика Менендеса – это был выпад в сторону Абрамсон.
Курияма отметил, что прокурорам не требовалось доказывать мотив, достаточно было лишь показать, что произошло осознанное, предумышленное убийство. «Однако мы показали вам причины, по которым обвиняемые убили своих родителей: это отношения между родителями, предшествовавшие убийству, совершенные грабежи, разочарование родителей в своих сыновьях и то, что они собирались отречься от них и лишить наследства».
Курияма предупредил присяжных: не имеет значения, действительно ли именно Эрик, как утверждает сторона защиты, нанес смертельный удар. При любом раскладе Эрик остается как пособником, так и подстрекателем.
Он процитировал инструкции для присяжных и затем дал им юридическое определение пособничества и подстрекательства: Эрик, может, и не фактический убийца, но он будет считаться в равной степени ответственным и виновным. Курияма попросил присяжных признать Эрика Менендеса виновным по всем пунктам обвинения.