«Не хочу говорить, что все кончено, но, думаю, это так», – сказала Лесли Абрамсон. Была пятница, 3 декабря 1993 года, 17:20. За 85 дней двум коллегиям присяжных нужно было проанализировать показания 101 свидетеля и 405 вещдоков. Это заняло 20 недель, с лета до начала зимы.
Настало время подводить итоги. «Мы долгое время не говорили о самом преступлении, – сказала Пэм Бозанич. – Думаю, следует подчеркнуть, что в этом деле два трупа. Это может стать частью наших прений».
Затем Абрамсон сказала: «Для дела с простой темой – почему мальчики убили своих родителей – в нем огромное количество запутанных доказательств, в некоторых случаях бессмысленно запутанных». Однако пришло время «вернуться к общей картине, которая отвечает на вопрос „почему?”. Я оптимистично настроена на то, что мы уже представили ответ на него. Я не знаю, примут присяжные этот ответ или нет».
Ночью 7 декабря никто не мог спать. Утром следующего дня и на протяжении последующей недели под ярким светом телевизионных камер должна была решиться судьба всех участников этого дела: подсудимых признают либо жадными убийцами, либо жертвами, которые боялись за свою жизнь.
Но до начала заключительных речей оставалось еще несколько напряженных часов и много работы.
Прокурор Пэм Бозанич разговаривала по телефону с отцом. Устав от эмоциональной напряженности последних дней, вызванной показаниями свидетелей со стороны защиты, она решила внести немного собственных эмоций.
Мало кто за пределами семьи, и уж точно не присяжные по делу Менендесов, знал, что отец Бозанич был жертвой насилия со стороны своего отца, но, несмотря на это, стал ответственным гражданином, любящим и заботливым отцом, который ни разу не поднимал руку на дочь. С его разрешения она намеревалась использовать эту историю, рассказывая ее медленно, но не раскрывая свою связь с жертвой насилия до самого конца. Это могло повлиять на присяжных так, как не смог бы простой повтор доказательств, и показать, что насилие – это не оправдание для убийства. Это казалось правильным.
Кто бы не хотел выиграть самое важное дело в своей карьере? Однако все не ограничивалось этим желанием. Бозанич искренне верила, что «мальчики» выдумали историю о насилии, чтобы создать путаницу и вызвать симпатию присяжных, в то время как ее семья пережила настоящие страдания. Как женщина она особенно сопереживала Китти, жертве всех мужчин Менендес. Кто-то должен был ее защитить.
В 50 километрах оттуда, в районе Шевиот-Хиллз рядом с киностудией 20th Century Fox, адвокат Джилл Лансинг запеленала свою маленькую дочь и начала ходить туда-сюда. В холодную ночь ясное небо было усыпано звездами. Лайл сделал то, что от него требовалось: открылся присяжным, раскрыв секреты, которые хранил в себе много лет в отчаянной попытке спасти себя и брата.
Что ж, факты есть факты, говорила она себе. Аргументы не убедят присяжных в достаточной степени. Тем не менее это был ее последний шанс подчеркнуть единственно важный аргумент защиты: братья действовали из страха за свою жизнь. Если у нее получится, то есть возможность получить обвинение в непредумышленном убийстве. Возможно, присяжные не смогут принять единогласного решения, и тогда начнется новое заседания. Возможно, братьев даже оправдают.
Почему, спрашивала она себя, она так сильно беспокоится об этих молодых людях? Почему она сочувствует им? Может, потому, что она была матерью и ей было трудно представить, что с ребенком – любым ребенком – могут произойти столь болезненные вещи.
Из своей одиночной камеры глубоко внутри тюрьмы на Боше-стрит, недалеко от Скид-Роу в центре Лос-Анджелеса, Лайл Менендес не мог увидеть звезд и вдохнуть свежий ночной воздух. Глядя вверх со своей койки, он видел только решетки и голый потолок с электрическими лампами, которые никогда не выключались. Когда он закрывал глаза, не было никакой умиротворяющей темноты, только постоянный шум переполненной тюрьмы, свет, пробивающийся сквозь веки, и чередующиеся образы его разъяренного отца с пульсирующими венами на шее и кровавой сцены смерти, где единственный звук издавал телевизор, на котором шел фильм Сесила Демилля «Десять заповедей». Лайл был напуган последствиями, с которыми ему предстояло столкнуться, и чувствовал одновременно свою уязвимость и облегчение. Все почти закончилось.
На следующее утро Пэм Бозанич уверенно вошла в зал суда. На информационный стенд она прикрепила единственную фотографию, вещественное доказательство № 7, изображающую кровавую сцену преступления. На фото мертвый Хосе раскинулся на диване, а Китти лежала рядом на полу.
Лайла Менендеса, одетого в зеленый свитер с круглым вырезом поверх свежей белой рубашки, привели из камеры. Он не посмотрел на фотографию. Затем в зал зашло «золотое» жюри – коллегия, которая должна была определить судьбу Лайла.
Смотря с трибуны прямо на присяжных, Бозанич начала свое заключительное слово непривычно спокойным тоном. «Это был очень долгий процесс, и я могу допустить ошибки, ссылаясь на доказательства», – сказала она присяжным.
С тех пор как обвинение предоставило свою версию произошедшего, защита превратила процесс во «что угодно, только не судебное разбирательство по делу об убийстве». Она сказала: «Вещественное доказательство на стенде – вот причина, почему мы здесь. Мы здесь не для обсуждения того, должна ли Джудалон Смит через суд взыскивать штрафы с доктора Озиэля. Мы здесь не для того, чтобы судить мистера и миссис Менендес за то, что они были плохими родителями. Мы здесь не для того, чтобы судить Хосе Менендеса за то, что он был предполагаемым – не осужденным, а предполагаемым – педофилом. И это не судебный процесс по делу о профессиональной непригодности доктора Озиэля».
Она рассказала присяжным о четырех возможных обвинительных приговорах: убийство первой степени, убийство второй степени, умышленное убийство или непредумышленное убийство. Она объяснила различия, напомнив, что «нет теории, по которой вы можете оправдать этого подсудимого. Ни одна юридическая теория не может признать Лайла Менендеса невиновным… Единственная версия, которой придерживается сторона обвинения – это преднамеренное, хладнокровное, продуманное убийство».
Она сказала, что защита будет утверждать отсутствие предумышленности, и процитировала инструкцию для присяжных: «Предумышленность измеряется не по времени, а по степени холодного, расчетливого суждения. Принять осознанное решение можно и быстро».
Она сослалась на запись от 11 декабря, на которой «слышно, как Лайл Менендес без подсказок доктора Озиэля говорит о планировании убийства и намерении убить. Он упоминает, что дал своему брату пару ночей, чтобы обдумать решение убить мать. Это свидетельствует о том, что решение было тщательно продумано».
«Теперь сторона защиты хочет, чтобы вы признали ее клиента виновным в умышленном убийстве или, что еще лучше, в непредумышленном убийстве на основании этого положения закона: „Человек, который убивает другого в искреннем, но неразумном убеждении”, – имейте в виду, что это должно быть искреннее убеждение, – „защищаясь от неминуемой опасности” – обратите внимание на слово „неминуемая” – „для жизни или своего здоровья, убивает незаконно, но не имеет злого умысла заранее и поэтому не виновен в убийстве”».
Бозанич сказала, что братья приобрели два ружья «Моссберг» в Сан-Диего в пятницу, запаслись патронами из нескольких магазинов в субботу и позвонили другу в воскресенье, чтобы договориться о встрече в ночь запланированных убийств. Они убили не только ради денег, объяснила она.
«Чего они хотели, так это определенного образа жизни. Они хотели свободы и желали избавиться от мысли о том, что отец каким-то образом лишит их наследства. Сторона обвинения не обязана доказывать мотив; достаточно доказать лишь то, что это было предумышленное убийство, а не убийство в состоянии аффекта или с этим „искренним, но ошибочным убеждением”. Все понятно?»
Что касается родственников, которые свидетельствовали на стороне защиты: «У них были свои мотивы: „Что ж, мы не можем их оживить, так давайте хотя бы спасем их сыновей”». Если дом Менендесов был настолько ужасным местом, почему они отправляли туда своих детей на недели или даже месяцы?
О Хосе и Китти она сказала: «Очевидно, что у этих людей были недостатки. Они любили своих детей, но давили на них и, думаю, очевидно, давили слишком сильно, потому что дети их убили».
Она спросила: если, как утверждала защита, обвиняемые действовали из страха и паники, почти на автопилоте, как же они смогли сохранить хладнокровие, чтобы все это осуществить? Как им удалось собрать использованные гильзы и спрятать их в машине под наблюдением полиции? «Сторона защиты будет утверждать, – продолжала она, – что их действия доказывают искренность их страха за свои жизни. Обвинение же считает, что это подтверждает лишь искренность их игры».
Лайл Менендес, сгорбившийся на стуле, почти не проявлял эмоций и, время от времени наклоняясь к своим адвокатам, шептал: «Это неправда».
«Но что, если оба брата были жертвами сексуального насилия?» – спросила Бозанич. Да, это ужасное преступление, признала она, но, даже «если вы в него верите, это не означает, что обвиняемые не виновны в убийстве, потому что это две разные вещи. Сексуальное насилие в данном случае, верите вы в него или нет, было отвергнуто обоими подсудимыми как причина убийства родителей. И позиция обвинения заключается в том, что сексуальное насилие упоминается здесь лишь для того, чтобы сделать родителей настолько плохими, чтобы вам не было дела до их смерти». Она добавила: «В Калифорнии смертная казнь не распространяется на педофилов».
Она попросила присяжных посмотреть на фотографию кровавой сцены убийства и попытаться представить, как пахло в той темной гостиной и каково было там находиться. Она отметила, что защита привела свидетелей «для того, чтобы вы потеряли из виду доказательства… защита не хочет, чтобы вы держали их в памяти».
«Я выставила здесь только одно вещественное доказательство, потому что это не такое сложное дело. Вот что произошло: эти двое сидели и смотрели телевизор, а сыновья их убили… Эта фотография – все, что вам нужно».
Она отвергла экспертов по детскому насилию со стороны защиты как «манипуляторов информацией», искусных в «анализе башен из слоновой кости» и «невнятной болтовне». Обвинение, по ее словам, решило не «удостаивать чести» их заявления, приглашая собственных специалистов по насилию над детьми. Эксперты со стороны защиты «пытаются убедить присяжных, что они, как обычные граждане, не способны проанализировать доказательства».
Она объяснила тонкую грань между плохим родительством и психологическим насилием, отметив, что ни то ни другое не является оправданием для убийства. «В этом штате людей не казнят за то, что они плохие родители», – сказала она.
Сторона обвинения уже доказала, что Лайл Менендес многократно лгал всем как до, так и после ареста. «Что заставляет вас думать, что он перестанет лгать сейчас… чтобы избежать осуждения?» – спросила Бозанич.
Она напомнила присяжным о множестве выстрелов, 15 попаданиях, перезарядке ружей и последнем выстреле в Китти Менендес: «Теперь вспомните, что сказал Лайл Менендес: „Моя мать пыталась сбежать”. Уверена, он искренне об этом сожалеет. Эта женщина была убита со спины».
Бозанич завершила свое выступление словами: «[Лайл Менендес] виновен по двум пунктам обвинения в убийстве первой степени. Он виновен в сговоре со своим братом для совершения этих убийств и в том, что убил двух людей с заранее обдуманным намерением. Он сделал это, подкараулив своих родителей и застигнув их врасплох, для достижения своих целей. Благодарю».
«Несколько месяцев назад я впервые публично заявила о том, что Лайл Менендес убил своих родителей из страха насилия, продолжавшегося всю его жизнь… Я не знаю, как вы сейчас воспринимаете это дело», – сказала Джилл Лансинг. Она говорила так тихо, что присяжные наклонились вперед, чтобы услышать ее.
«В самом начале я сказала, что главный вопрос в этом деле – „почему”. Хотя миссис Бозанич правильно указала, что бремя доказательства мотива лежит не на обвинении, оно здесь важно: вам нужно понять, что происходило в умах Эрика и Лайла Менендес в ту ночь, прежде чем решите, к какой категории относится совершенное преступление».
Это было самообороной, хотя и не в самом чистом смысле. «С нашей точки зрения, лучший вердикт, который вы можете вынести, – это непредумышленное убийство, потому что это непродуманное убийство, совершенное с чистой совестью… Мы считаем, что 20 августа 1989 года Эрик и Лайл Менендес были убеждены, что родители собираются их убить по весомым причинам, которые для вас могут не иметь смысла из-за отличного от подсудимых жизненного опыта».
«Это действительно не суд над родителями, – продолжила она. – Но крайне важно, чтобы вы поняли мир, в котором они жили. Этот мир создали и полностью контролировали их родители. И именно этот мир вам нужно понять прежде, чем вы сможете оценить, действительно ли мелкие жесты и случайно брошенные слова могли заставить братьев поверить, что они на пороге смерти».
Лансинг попросила присяжных не наказывать подсудимых за то, что они родились в богатой семье. Убийства не были вызваны ни жадностью, ни ненавистью, ни желанием освободиться от родительского контроля, ни стремлением к самосуду.
Убийства не были спланированы: «Если вы собираетесь кого-то убить, имеет ли смысл делать это именно здесь и именно сейчас?»
Лансинг сказала, что доказательства стороны обвинения могут быть интерпретированы двумя способами, и напомнила присяжным о презумпции невиновности. Братья строили социальные планы или же готовили алиби? Они находились на носу лодки от страха или чтобы замыслить убийство? Жалобы Лайла на боли в голове и животе были уловкой, чтобы не идти на учебу, или же подтверждали факт насилия?
Очевидно, «Лайл Менендес солгал многим людям о многих вещах до того момента, как оказался в этом зале суда, но здесь он вам не лгал», – настаивала она.
Лансинг повторила краткосрочные признаки сексуального насилия, высказанные экспертами-психологами: недержание мочи, сексуальная агрессивность в раннем возрасте, тревога и депрессия, – и его долгосрочные последствия, такие как гипервигильность, страх, а также паника и подавленность как реакция на стресс. У Лайла Менендеса было все это, причем в избытке.
Она напомнила присяжным, как проходило взросление в семье Менендес: уроки недоверия от Хосе, драки, синяки от порки ремнем, ужин с вопросами на засыпку, унижения, напряжение, сексуальное насилие отца над сыновьями, теннисные тренировки, длившиеся весь день… «Китти была столь же пугающей, как Хосе. Она не была какой-то забитой и безвольной жертвой». Лансинг защитила «грубую аналогию» Лайла между потерей собаки и отца: да, это было неуместно, «но очень интересно, что он вырос со свирепой собакой, которую любил».
Она не просила присяжных поверить, что «сделанное было правильным или даже… разумным, но если они действительно были напуганы, то совершенное ими преступление – это непредумышленное убийство. Если они вошли в ту комнату с намерением убить, то это предумышленное убийство. Если же они вошли туда в состоянии слепой паники и начали стрелять без умысла и намерения, то это непредумышленное убийство, совершенное в состоянии аффекта».
Голос Лансинг охрип, но она продолжала свою речь.
Она сказала, что для Лайла и Эрика события последней недели жизни Хосе и Китти Менендес казались наполненными зловещими предзнаменованиями, и отметила, что в руководстве для присяжных сказано: за агрессивным поведением может последовать насилие; если кто-то угрожает вам, вы можете действовать против него быстрее, чем против того, кто никогда не угрожал. В доме, где угрозы и насилие были обычным делом, громкая ссора, внезапные приказы не выходить из дома и перенос времени запланированной рыбалки предвещали надвигающуюся беду. Братья обсуждали возможность побега, но решили, что это не сработает.
«Они считали, что решение уже принято, – сказала Лансинг. – Может быть, вы бы подумали иначе». Когда вечером воскресенья Хосе вышел из гостиной, схватил Китти и закрыл за собой дверь, у них не осталось сомнений.
Только ожидая полицию – ожидание показалось им мучительно долгим, – они подумали: «Может быть, нам не нужно ничего говорить».
Когда Джилл Лансинг завершала свою речь, ее голос едва можно было различить из-за гула флуоресцентных ламп.
«Наша позиция заключается в том, что, прожив в постоянном страхе всю жизнь, эти дети были напуганы; после постоянных угроз эти дети чувствовали себя в опасности; в мире, полном неопределенности, они выживали благодаря способности считывать сигналы, и да, они могли считать их неправильно, – сказала она. – Возможно, вам трудно поверить, что эти родители могли убить своих детей; возможно, это не так уж сложно. Но разве так трудно понять детей, которые после такой жизни поверили в то, что родители собираются их убить? Иногда нам трудно смотреть на боль, и мы отворачиваемся. Мы закрываем глаза во время просмотра фильма. Мы не читаем газеты. Мы не смотрим новости.
Я прошу вас не отворачиваться от боли сейчас и увидеть ее такой, какой она была, чтобы понять, что она сделала с Лайлом Менендесом. Я прошу вас вынести вердикт о виновности в непредумышленном убийстве».
На следующее утро Пэм Бозанич поделилась секретом, который не давал ей спать ночью. «Я собираюсь рассказать вам историю, – тихо начала она. – Историю о человеке, которого я знаю. Этот человек вырос в жестокой среде… в доме, где отец постоянно избивал его и его мать… Когда ему исполнилось семнадцать… он сбежал».
Сторона защиты запротестовала. Протест был отклонен.
Бозанич продолжила. Этот человек поступил на службу в ВМС, и, когда 35 лет спустя его умирающий отец предложил ему помириться, он отказался. «В этом деле сторона защиты оскорбляет всех людей, которых избивали до полусмерти, всех детей, которых ошпаривали кипятком в качестве наказания, обжигали сигаретами, запирали в комнате на дни, недели или даже годы, лишали еды… кого подвергали жестокому обращению, кого родители отправляли в больницу только в действительно угрожающих жизни ситуациях.
Для тех детей, которые выбрались из такого дома и построили свою жизнь, став продуктивными членами общества, линия стороны защиты – это оскорбление.
Индивидуальная ответственность, ответственность за свои действия – это признак взросления. А в нашем обществе считается, что взрослыми становятся с восемнадцати лет».
На момент совершения убийств братья были взрослыми мужчинами, а не «мальчиками», как упорно называют их адвокаты. Бозанич сказала, что это «лучшая защита, которую папины деньги могли купить для взрослых сыновей».
То, что их действия можно интерпретировать несколькими способами, не значит, что присяжные должны забыть о здравом смысле.
«В этом деле я хотела бы обратить внимание на одну вещь: данные подсудимые ни разу не поступали в больницу из-за родительских побоев, – продолжила Бозанич. – Им никогда не угрожали: если мистер Менендес, человек с латиноамериканским темпераментом, и говорил людям, что он убьет их, он никогда не угрожал им оружием».
Что касается семьи, «я не стану говорить вам, что это была замечательная семья в стиле Оззи и Харриет[13], где все были счастливы… Но картина, нарисованная защитой, искажена. Перекошена. Она нужна для того, чтобы добиться результата, а результат – это убедить вас, что убийства были оправданы».
Вместо этого она предложила присяжным запомнить две фотографии на стенде: на первом снимке была юная Китти Андерсен в гламурном вечернем платье без бретелек, на другом – ее изуродованное тело. «Эта женщина стала… жертвой своего мужа и своих детей», – сказала Бозанич.
Лайл уставился на стол, стараясь не смотреть на фотографии матери.
Она отметила, что Лайл Менендес пытался объяснить все, что не смогло доказать обвинение, а затем радостно признал то, что было понятно и без доказательств. Бозанич была напряжена. Ее сдержанность сменилась на привычную быструю манеру подачи информации.
«То, подвергались братья насилию или нет, не имеет значения для приговора», – настаивала она, отметив, что «доктор Озиэль был первым, кто подкинул эту идею».
Бозанич сказала, что защита, не имея доказательств, предположила, что Китти Менендес подвергалась сексуальному насилию, и добавила, что у нее есть информация о «еще одном семейном секрете» – предполагаемой гомосексуальности[14] Эрика.
Эти люди были хладнокровно убиты своими сыновьями – «избалованными, злыми отродьями», пока родители поддерживали их «во всех неудачах». «Что бы они ни сделали со своими сыновьями при жизни, они не [заслуживали этого], – сказала она и глубоко вздохнула. – И напоследок я хотела бы сказать еще кое-что. Человек, которого я описала в начале своей речи, человек, сбежавший из дома, человек, который добился чего-то в жизни, несмотря на насилие, – это мой отец».