Долгожданное выступление Джудалон Смит снова было отложено из-за родов суррогатной матери Лесли Абрамсон и ее мужа, репортера Los Angeles Times Тима Раттена. Эйдан Коннор Раттен, мальчик весом 3,3 килограмма со светлыми волосами и голубыми глазами, родился в больнице Лос-Анджелеса. Суд был приостановлен на несколько дней.

Джудалон Смит, чей дух постоянно преследовал процесс, наконец заняла место свидетеля ясным пятничным утром в ноябре 1993 года.

Все понимали: будет жестко. В качестве свидетеля защиты Джудалон Смит имела только одну цель: подорвать доверие к доктору Джерому Озиэлю. Если сторона обвинения хотела извлечь хоть какую-то выгоду из показаний Озиэля, ей нужно было убедить присяжных в том, что Джудалон Смит – мстительная сумасшедшая.

С помощью телефонных счетов и аудиозаписей адвокат Майкл Берт начал выкладывать версию романа со стороны Смит: Озиэль преследовал ее, звонил в любое время дня и ночи и пользовался ее беззащитностью.

«Наши отношения колебались между психотерапией и тем, что я была его идеальной романтической партнершей, – свидетельствовала она. – Я сказала ему, что хочу выйти замуж и иметь детей. Он ответил, что мне нужна индивидуальная терапия… его гонорар составлял 160 долларов за сорок пять минут. Я сказала, что это выходит за рамки моего бюджета».

Смех Смит намекнул на то, что они нашли способ поработать вместе без гонорара. Она сказала, что их «отношения пациентки и психотерапевта» начались в июне 1989 года и продолжались, пока она «не сбежала» 4 марта 1990 года. «Психотерапия иногда проводилась в его офисе, а иногда он приходил ко мне домой, – объяснила она. – Официально я не была пациенткой».

Смит свидетельствовала, что Озиэль не только смешивал профессиональные отношения с сексуальными, но и нарушал конфиденциальность пациентов почти небрежно, развлекая ее историями клиентов с частных сеансов.

Основываясь на фактах, Берт попытался раскрыть противоречивые показания свидетельницы: в конце октября 1989 года, когда Смит, согласно собственному утверждению, рассталась с Озиэлем, они вместе отправились на выходные в Аризону. Он понимал, что ее ответ не станет самым убедительным элементом показаний, но не хотел оставлять этот вопрос стороне обвинения.

– Зачем вы поехали в Аризону, если разорвали отношения? – спросил Берт.

– Потому что в субботу, когда я повесила трубку, не желая ни с ним разговаривать, ни ехать в Аризону, он примчался в мой магазин и устроил мне сцену, и в итоге я согласилась на эту поездку…

Но, по словам Смит, она снова сказала Озиэлю, что между ними все кончено. «Он в это не поверил, – свидетельствовала она. – Он сильно смеялся и прибегал к своим манипуляциям… пытаясь заставить меня остаться».

И вот 30 октября Эрик Менендес позвонил, чтобы назначить судьбоносную встречу. Озиэль сам втянул в это Смит. «Он попросил меня прийти и быть рядом с ним, предоставить ему эту последнюю услугу. Он сказал, что в таком случае все, что он в меня вложил, будет не напрасно; что, если я, знаете ли, поддержу его, это покажет, что я чему-то научилась».

Берт сосредоточился на двух элементах рассказа Смит о сеансах 31 октября и 2 ноября с братьями Менендес, подробно описанных Озиэлем в собственных аудиозаметках (это единственная информация о сеансах, допущенная Верховным судом Калифорнии).

Первый элемент был прост: Озиэль солгал, когда сказал, что не нарушал конфиденциальность братьев до начала угроз. Смит в убедительных подробностях рассказала, что присутствовала на первом сеансе и Озиэль попросил ее прийти даже до того, как было сделано признание. Самым весомым доказательством, подтверждающим свидетельство Смит, была бумажка с загадочными заметками. На бумажке почерком Смит было написано: «Я его заберу» и «Во сколько закрывается общественная стоянка?». Почерком Озиэля внизу были написаны несколько телефонных номеров и слова «Джим и Джуди».

Смит объяснила записку следующим образом: после ухода братьев Озиэль позвонил жене и сказал ей увезти детей из дома. «Он сказал ей, что собирается переехать ко мне домой и что она должна собрать для него сумку… Он все время говорил, что либо он заберет чемодан, либо его заберу я… Я увидела в этом выход, поэтому написала: „Я его заберу“… Около десяти мне стало понятно, что я припарковала свою машину на общественной стоянке рядом с его офисом… Он говорил по телефону, и я не могла спросить его [закрывается ли парковка]. Поэтому я написала это; и действительно, парковка закрылась в десять вечера, а моя машина осталась там до следующего дня».

«Джим и Джуди» – это имена друзей Озиэля, у которых он собирался остановиться; рядом были записаны телефонные номера. Другие номера принадлежали Эрику и Лайлу. Тщательные детали свидетельства Смит и неловкость, с которой была написана эта записка, создавали мощное ощущение правдивости ее показаний – это ощущал каждый из присяжных.

Но если первые показания Смит казались стороне защиты относительно прочным основанием, то второй акт ее свидетельства был опасной территорией. Защита должна была каким-то образом нейтрализовать заявления Смит полиции, в которых она клялась, что лично слышала, как братья хладнокровно описали планирование убийства и угрожали Озиэлю. Берт и Абрамсон оказались в неловком положении, поставив за трибуну свидетеля, чьи ранние заявления, сделанные под присягой, помогали обвинению доказать вину их клиентов.

Во время допроса, проводимого Бертом, Смит утверждала, что немногое разобрала из слов братьев. Она сказала, что слышала, как Лайл сердито упрекал Эрика за признание, но не слышала его угроз Озиэлю ни напрямую, ни косвенно. Единственная «угроза», которую, она слышала, – это фраза Лайла: «Удачи вам, доктор Озиэль». Озиэль утверждал, что это заявление было угрозой, но Смит свидетельствовала, что комментарий был произнесен без какого-либо интонационного акцента, и она не видела причин интерпретировать его иначе до тех пор, пока Озиэль «не сказал мне, что я просто не знаю, что такое угроза».

Все это противоречило тому, что она рассказала полиции три года назад. Смит объяснила это несоответствие двумя причинами. Во-первых, для удобства она просто объединила то, что слышала сама, и то, что рассказал ей Озиэль. Во-вторых, на момент дачи показаний полиции она все еще была «запрограммирована» Озиэлем и не могла отличить свой реальный опыт от того, что он внушил ей. Теперь она освободилась от его власти и вернула свои «настоящие» воспоминания.

Возможно, большинство адвокатов не одобрили бы идею вызвать свидетеля с подобными показаниями. Но это, в конце концов, была Южная Калифорния начала 1990-х, и вопрос о контроле разума и «нейролингвистическом программировании» получил бы широкое обсуждение. Кроме того, защита могла логично заключить, что чем больше присяжные будут возмущены всей этой странной сагой о Джерри и Джудалон, тем больше они захотят выбросить эту эпопею – включая признания – из своей головы.

Тем временем Берт старался развить версию защиты, представленную во время допроса Озиэля, согласно которой доктор расчетливо сфабриковал показания о признаниях (или исковеркал подробности), чтобы контролировать Джудалон и вымогать у братьев деньги.

– У вас дрожали руки в тот момент, когда вы были в кабинете доктора Озиэля? – спросил Берт Смит.

– Да, – ответила она. – Он заметил, что мои руки холодные и дрожат, и потом сказал, что холодные руки – это признак стресса, и перевел внимание на себя: «Потрогай, какие теплые у меня руки. Чувствуешь? Никто не справился бы с этим так, как я. Разве я беспокоюсь? Разве я волнуюсь?» Он хотел выставить себя большим и сильным.

– А позже, – продолжил Берт, подчеркивая свою точку зрения, – во время разговора, записанного по просьбе полиции Беверли-Хиллз, вы сказали ему: «Я не думаю, что ты боишься мальчиков…» И он сказал вам на записи: «Думаю, я вообще никого не боюсь».

Далее Смит свидетельствовала, что на Хеллоуин 1989 года после признания Эрика якобы напуганный Озиэль совсем так не выглядел – он хотел устроить с братьями новую встречу: «Он утверждал, что при следующей встрече сумеет взять их под контроль».

По окончании первого дня дачи показаний Джудалон спустилась на лифте и увидела репортеров, анализировавших ее показания для национальной телевизионной аудитории. В тот вечер в середине ноября уже стемнело, но в тусклом электрическом свете здания суда было видно, что на Джудалон Смит дизайнерские очки от Лауры Биаджотти. Она выглядела очень по-голливудски.

* * *

Утром в понедельник Смит вновь заняла место за трибуной, а Берт продолжил с того, на чем остановился в пятницу: с вопроса контроля.

Смит свидетельствовала, что после сеанса 2 ноября с обоими братьями Озиэль сказал ей, что чувствует, как получает желаемый контроль, но, чтобы удостовериться в этом, ему нужна запись, на которой они в подробностях признаются в убийстве.

Затем Берт включил тайно сделанную Смит запись ее разговора с Озиэлем, в ходе которого он говорит: «В деле замешаны четырнадцать миллионов долларов».

На записи Смит отвечает: «И что?»

На это Озиэль говорит: «Догадайся».

Допрос превратился из зловещего в сюрреалистический, когда Берт спросил:

– Доктор Озиэль пытался каким-либо образом гипнотизировать вас?

– Да. На самом деле я не осознавала глубины того, что он делал со мной, записанного полицей разговора, потому что в тот момент, когда он произнес слово «шипы», у меня в голове наступила полная пустота. Вернувшись в участок, детектив Целлер позвонил мне и спросил, что значили эти «шипы».

Смит сказала, что это слово было имплантировано в ее разум постгипнотически в попытке контролировать ее мышление. Всякий раз, когда Озиэль хотел, чтобы Смит поступала так, как ему нужно, он повторял слово «шипы». Это была дикая и немного рискованная со стратегической точки зрения идея внушить присяжным, что свидетель защиты действовал как зомби, управляемый однословными голосовыми командами.

Невероятно запутанные отношения Джудалон с Озиэлем только все усложняли. Она сказала, что, несмотря на попытки расстаться с ним, она въехала в его дом в декабре 1989 года, потому что боялась Лайла и Эрика. «Я находилась в доме Озиэля до своего побега в марте 1990 года… Романтических отношений между нами не было, но был секс… Мы с Лорел [Озиэль] были хорошими подругами».

В этот момент двое присяжных Эрика улыбнулись и переглянулись. Это звучало странно даже для калифорнийцев.

* * *

Во вторник утром защита представила счета Озиэля, согласно которым после признаний он взимал с братьев тысячи долларов за сеансы психотерапии, многие из которых они просто не посещали. Смит сказала, что подслушала разговор Озиэля и Лайла, в котором доктор жаловался, что не получил от него никаких денег и хочет около семи тысяч долларов. «Он оказывал на него давление».

Берт назвал это «планом, в рамках которого доктор Озиэль назначал фиктивные консультации… и выставлял им счета за эти встречи».

Озиэль внушил братьям, будто план с фиктивными консультациями нужен для «их же блага», чтобы все выглядело так, словно они проходят психотерапию.

Сделав все возможное в сложной ситуации, защита передала свидетельницу в руки обвинения. Пэм Бозанич, не теряя времени, перешла к явным противоречиям в ее показаниях. Смит противоречила сама себе не только в своих предыдущих заявлениях, сделанных под присягой, но и в эмоциональных интервью на национальном телевидении в программе Primetime Live. Смит стойко придерживалась своей линии защиты: Озиэль промыл ей мозги.

У обвинения была своя теория: «Мисс Смит, было бы справедливо сказать, что, когда вы обратились в полицию 5 марта 1990 года, вашей главной мотивацией было желание привлечь доктора Озиэля к ответственности?»

Смит без колебаний ответила: «Верно. Это он совершил преступления против меня, а не Лайл или Эрик Менендес».

Смит открыто признала, что была возмущена тем, как правоохранительные органы проигнорировали ее жалобы на доктора Озиэля, особенно офис окружного прокурора Лос-Анджелеса. Она даже обвинила саму Бозанич в нежелании арестовывать и судить Озиэля за его преступления, включавшие похищение и изнасилование.

По версии Смит, прокуроры так хотели сделать Озиэля эффективным свидетелем против Эрика и Лайла, что не проявляли интереса к расследованию обвинений, способных подорвать доверие к его показаниям.

Джудалон Смит неоднократно настаивала на том, что, Озиэль хотел ее убить, и именно эта вера – а не жажда публичности – стала причиной того, что она решила рассказать свою историю.

– Я хотела, чтобы общественность знала, что Озиэль намеревался меня убить, чтобы, когда меня найдут мертвой, они знали, кого искать, – сказала она.

– И когда вы подали на него в суд ради денежной компенсации, вы также искали защиты? – спросила Бозанич.

– Меня не интересовали деньги. Адвокаты – вот люди, заинтересованные в деньгах, – резко ответила Смит. – Я хотела доказать, что говорю правду: доктор Озиэль – лжец, меня подвергали страшному преследованию, и против меня совершались реальные преступления, на которые никто не обращал внимания.

Когда Бозанич спросила, до сих пор ли Смит боится, что Озиэль попытается ее убить, она ответила:

– Я действительно верю в то, что он намерен меня убить. Я очень боялась приходить на это заседание, потому что он узнает, что я здесь… Я отказалась от своего права голоса ради самозащиты, чтобы Озиэль не мог меня найти. Вы не знаете, на какие меры я пошла…

Несмотря на резкие и выразительные ответы Смит, Бозанич не проявила никаких признаков дискомфорта. Она получала то, что хотела: неприкрытую кипящую ненависть отвергнутой женщины; позже она попытается продемонстрировать это присяжным.

– Вы хотели дискредитировать доктора Озиэля своим свидетельством? – спросила Бозанич.

– Я хотела, – ответила Смит с высоко поднятой головой, – расставить все по своим местам и рассказать правду.

– Хорошо. Выходит, когда вы сказали судье Олбрахту [на закрытом слушании в 1990 году], что слышали угрозы, и подавали заявление в полицию, вами еще не двигало желание сказать правду?

Бозанич продолжала доказывать, что природа желаний Смит заключалась в мести Озиэлю до вмешательства судьи: «Ясно, что доктор Озиэль ей не нравится. Вам не нужно это доказывать больше, чем вы уже сделали».

Но Бозанич все же должна была доказать, почему Смит не взлюбила Озиэля.

– Мисс Смит, разве причина, по которой вы говорите такие вещи о докторе Озиэле, заключается не в том, что вы были в него влюблены, а он не хотел ради вас разводиться с женой?

После мучительного описания адски запутанных отношений в этой простой формулировке было что-то почти успокаивающее: наконец-то знакомый психический ландшафт, мотив столь же древний, как мужчина и женщина.

– Нет, – громко ответила Смит. – Это вовсе не так.

– Но когда-то вы хотели выйти замуж за доктора Озиэля?

Смит сказала, что все было наоборот:

– Это Доктор Озиэль хотел жениться на мне, а не я хотела выйти за него замуж.

– Но вы хотели иметь детей и говорили полиции…

– Я не хотела детей, которые были бы похожи на доктора Озиэля.

В зале судебных заседаний, где три дня царило напряжение, раздался смех.