Эпическая юридическая битва за допуск для прослушивания записи сеанса психотерапии с доктором Джереми Озиэлем длилась три года и дошла до Верховного суда Калифорнии. В августе 1992 года суд высшей инстанции допустил использование аудиозаписи двух терапевтических сессий Озиэля, заявив, что Лайл Менендес угрожал ему – утверждение, с которым Лайл упорно не соглашался. Однако после показаний братьев судья Вайсберг решил, что запись с Озиэлем и самими братьями от 11 декабря 1989 года может использоваться на суде, поскольку Эрик и Лайл своими признаниями на допросе сделали свое психическое состояние центральным вопросом процесса.

Двенадцатого ноября 1993 года в, возможно, самом рискованном шаге в рамках и без того крайне агрессивной защиты, Лесли Абрамсон включила запись – доказательство, которое она долго пыталась исключить из судебного разбирательства. Тогда никто еще не знал, что адвокат Джеральд Чалефф и Джереми Озиэль встретились наедине за час до включения магнитофона. Чтобы понять контекст, свидетель защиты доктор Джон Конте атаковал Озиэля и заявил, что запись не является сеансом психотерапии. «Это похоже на сценарий», – свидетельствовал он.

В начале записанного 61-минутного разговора Озиэль направил обсуждение в нужное ему русло: «Я почувствовал, что вы ощущали себя в ловушке… что на самом деле не так с вашей семьей, так это то, что семьи не было», – сказал Озиэль. Он добавил: «Ваш отец был как бы исполнителем наказаний, он не общался с вашей матерью откровенно, а она испытывала перед ним ужас».

На записи Эрик и Лайл сказали, что убили свою мать «чтобы избавить ее от страданий», а их отец заслуживал смерти, потому что его измены довели Китти до отчаяния.

Были фрагменты, где братья упоминали предсмертные записки матери, а затем Лайл сказал: «Я все еще думаю, что она хотела убить себя». На протяжении всей записи слышно, как плачет Эрик.

Озиэль спросил, думали ли братья о том, что они «щадят свою мать», которую описали как «ужасно депрессивную», «оболочку человека» и «жалкую».

«У нее не было шансов, она никогда не смогла бы выжить без отца», – ответил Эрик.

«Я все время об этом думал. Это как будто было так, – сказал Лайл. – Я словно был для нее инструментом для самоубийства. Как вы сказали, мы чувствовали, что, избавляя ее от страданий, делаем одолжение и ей, и себе».

«Я воспринимал свои действия как поворотный момент. Если бы мать покончила с собой, я бы ненавидел отца всю жизнь», – добавил Эрик.

Позже Лайл сказал: «Эрик и я… делились тем, что происходило в семье. И было очевидно, что состояние мамы ухудшалось. Мы не хотели дойти до точки, когда мама покончит с собой. А отец… нам пришлось с ним разобраться. Я не мог позволить ему остаться безнаказанным».

Лайл рассказал Озиэлю, что ему с братом нужно было принять решение. Его жизнь была «базовым курсом военной подготовки», и они с Эриком боролись за выживание.

Когда Озиэль спросил про деньги, Лайл ответил, что «они не играли большой роли».

«Он использовал деньги и власть для контроля над вами… Разве его убийство – не следствие всего это? Я имею в виду, разве это не было связано с… абсолютным контролем и безжалостностью?» – спросил Озиэль.

Эрик: Мне не нравится слышать такое о своем отце.

Озиэль: Что вы чувствуете?

Эрик: Я расстроен.

Озиэль: Вам больно? Грустно? Что? Хотите мне рассказать?

Эрик: Ну, я вытеснил его из головы. Я любил их и сейчас не хочу об этом слушать. Не имеет значения, какими они были… У меня не было другого выбора. Я выбрал бы любой другой вариант.

Эрик сказал, что любил своего отца, но у него «не было иного выбора, кроме как сделать то», что он сделал.

«Я ненавижу себя за это, – продолжил он, – и понимаю, почему мы это сделали, но не могу рационализировать это в своем сознании из-за [плачет] любви, которую я испытывал к нему и матери… никто меня не понимал».

Озиэль часто задавал братьям наводящие вопросы, и на записи слышны их смешанные эмоции.

Эрик: В итоге это должно было случиться. Это фактически разрушало мою жизнь и, я полагаю, жизнь Лайла тоже. Он подвергал мою мать пыткам, и это дошло до точки, где… где… м-м… он был потрясающим. Он делал для меня прекрасные вещи, но я не понимал почему. Я знаю, что мать любила меня.

Озиэль подтвердил, что до 20 августа 1989 года братья знали о том, что их исключили из родительского завещания: «Я помню, как Китти позвонила и сказала [вам], что отец лишает вас наследства, потому что ему не нравится ваше поведение и он считает, что вы ведете себя недостаточно уважительно».

По словам Эрика, после убийств они с Лайлом мало говорили о своих чувствах, потому что родители приучили их не проявлять эмоции.

Однако они признались друг другу в том, что находятся в депрессии. «Мы решаем свои вопросы за закрытыми дверями», – сказал Лайл.

Озиэль попросил Эрика сказать Лайлу, что он беспокоится о нем, но Эрик стал сопротивляться и заплакал.

«Кстати, мы ненавидим всю эту фигню с обнимашками, – сказал Лайл. – Мы, блин, терпеть это не можем». Он признал, что сам был «близок к самоубийству».

Лайл: То, что мы с Эриком сделали, требовало невероятной храбрости. Сверхсилы. Я никогда не решился бы убить мать без согласия Эрика… Я даже не хотел оказывать на него влияния в этом вопросе. Я просто позволил ему обдумать это в течение пары дней… Это должно было стать его личным решением.

Лайл был удивлен, что они с братом на самом деле совершили убийства.

Лайл: Честно говоря, я не думал, что это действительно произойдет, хотя я думал… Ах… это было сделано так быстро и так бессердечно, потому что, если бы мы думали об этом слишком много, чувство страха встало бы на пути у более важных вещей. В наших отношениях много хорошего, и я думаю, что одна из его больших, самых больших проблем сейчас – это то, что он скучает по ним. Я тоскую без своей собаки, если можно провести такую грубую аналогию… Я скучаю по своему отцу, и это чувство становится только сильнее, когда я все больше узнаю о том, каким гением он был.

* * *

После воспроизведения записи сторона защиты снова пригласила доктора Конте, который сказал: «Саму идею о том, что мать была убита из милосердия, я считаю психологически наивной и не соответствующей всем остальным утверждениям».

Отсутствие обсуждения сексуального насилия на записи не пошатнуло убежденность Конте в том, что насилие в семье было. «Многие жертвы годами проходят психотерапию, но так и не рассказывают о пережитом насилии», – сказал он.

Позднее Абрамсон попросила доктора Энн Берджесс проанализировать запись построчно. Берджесс процитировала Лайла: «Моего отца следует убить. Нет никаких сомнений… я не могу с ним жить… из-за того, как он поступает с моей матерью».

«На самом деле речь здесь идет об Эрике; Лайл завуалировал его под образ матери», – пояснила Берджесс. Она считала Озиэля «манипулятивным и контролирующим»: Лайл просто повторял слова Озиэля, который постоянно «выдвигал собственные теории».

После суда Лесли Абрамсон попыталась подвести итоги дня в положительном ключе. «Там точно не говорится о деньгах. Там не говорится о сериале „Клуб миллиардеров”. Там не говорится об идеальных планах.

Там говорится о безумной дисфункциональной семье, и разговором, по моему мнению, явно управлял Большой Сатана, – сказала она, придумав новое прозвище для Джерри Озиэля. – И в итоге вся запись не имеет никакого смысла».

Los Angeles Times отметила в статье на первой полосе, что «братья ни разу не упомянули сексуальное насилие или самооборону, которые сегодня являются краеугольными камнями их защиты от обвинений в убийстве».

«Я думаю, это говорит само за себя», – прокомментировала Пэм Бозанич.