После показаний братьев защита привлекла экспертов-психологов, чтобы объяснить, почему Эрик и Лайл могли считать, что их жизни находятся под угрозой в дни и часы, предшествующие убийствам.

Доктор Энн Тайлер, лечившая жертв насилия и обучавшая других распознавать случаи сексуального насилия над детьми, провела 30 часов, беседуя с Эриком, и изучила большинство его медицинских записей. «Хотя физические травмы, причиненные родителями, заживают, – сказала она, – разум не исцеляется».

Доктор Энн Берджесс, профессор психиатрического сестринского дела в Пенсильванском университете, рассказала о «нейробиологии страха», объясняя, как мозг «перепрограммирует» и «перекалибровывает» себя после психологической травмы. Последствия страха с легкостью «воспламеняются» вновь, сказала она, после того как ребенок получает травму. Жертвы насилия реагируют на страх на биологическом уровне быстрее, чем те, кто никогда не подвергался травмам. Страх высвобождает дополнительные гормоны стресса, например адреналин. Еще одним последствием повторяющейся психологической травмы является гипервигильность, которую она определила как постоянный поиск опасностей в окружающей среде.

Берджесс беседовала с Эриком более 50 часов, изучила показания свидетелей и пришла к выводу, что он действительно подвергался сексуальному насилию. Она считала, что насилие продолжалось вплоть до убийства его родителей и Китти способствовала инцесту. Эрик жил «фантазией спасения», веря, что его жизнь каким-то образом изменится и насилие прекратится, когда он уедет в колледж.

– А что происходит с травмированными детьми, когда их фантазия спасения рушитcя? – спросила Лесли Абрамсон.

– Это, безусловно, повышает их тревожность. У них больше нет возможности думать о том, как выбраться, что возвращает их в замешательство относительно того, что будет дальше.

Наиболее эффективным психологическим экспертом оказался доктор Джон Конте, профессор социальной работы Вашингтонского университета, который провел 60 часов с Лайлом и назвал его «заслуживающим доверия».

Конте читал лекции профессиональным группам о том, как отличить реальные случаи насилия над детьми от ложных.

«[Лайл] не стремился рассказать об этом, – сказал Конте. – Он чрезмерно не драматизировал. Для него это было довольно болезненно и вызывало сильное чувство стыда. Он говорил так, как многие молодые мужчины его возраста и мужчины постарше рассказывают о своем опыте сексуального насилия со стороны отца».

Когда некоторые жертвы говорят о насилии над ними, они, по словам Конте, заново переживают свои эмоции. Но есть и другие, те, кто отделился от своей боли; они могут вспоминать произошедшее спокойнее.

«Отсутствие эмоций при описании травматического опыта не означает, что человек все выдумывает, – сказал Конте. – Это лишь значит, что он отстранился от своих чувств или каким-то образом попытался справиться с болью, вызванной этим событием».

«И я думаю, что один из самых убедительных моментов – это, например, его разговор о том, как сильно он хотел быть любимым своим отцом. Это было важно для его отца, ему это нравилось; Лайл хотел сделать так, чтобы отец чувствовал себя хорошо. Я имею в виду, что подобные мысли определяют поведение жертвы в отношениях с насильником».

Конте был поражен тем, как Лайл использовал мягкие игрушки. «У него было много игрушек, и он наделял их личностями, разыгрывал с ними сценарии, как бы проигрывая свои жизненные проблемы… Он словно проводил игровую терапию. Разница между поведением Лайла и игровой терапией в том, что рядом с ним не было терапевта, который мог бы помочь направить процесс, поговорить о чувствах этих игрушек или найти способы разрешить ситуацию иначе».

Конте отметил нарастающую тревожность у обоих братьев за неделю до того, как они убили своих родителей. Первым событием стало то, как Китти сорвала парик с Лайла. Эрик не знал о том, что брат его носит.

«Это событие с огромной эмоциональной нагрузкой, – продолжил Конте. – В его результате – эмоции, Эрик делится с братом секретом о чем-то очень болезненном и травмирующем».

В 13 лет Лайл заподозрил, что отец насилует Эрика, и вызвал Хосе на разговор. «Его отец сначала все отрицал, а затем пообещал прекратить, – сказал Конте. – Таким образом, представление Лайла об отце внезапно оказывается под сомнением».

В четверг, 17 августа, Лайл репетировал речь перед возвращением отца с работы. Конте отметил, что это имело значение, поскольку Хосе приучил его за годы нравоучительных разговоров за ужином говорить кратко. Лайл решил, что разговор прошел неудачно.

– Затем Хосе сказал: «То, что я делаю со своими сыновьями, – это не твое дело», что очень странно, ведь он в этот момент говорил с одним из них. Он говорил обезличенно, обращаясь к нему так, будто это предмет или часть его собственности.

– Как это в тот момент повлияло на уровень страха или тревоги Лайла? – спросила Джилл Лансинг.

– Ну, очень сильно. Еще отец сказал ему: «Мы все делаем свой выбор». Я имею в виду, что это угроза. Лайлу это показалось зловещим.

Затем Конте сказал, что Эрик пошел в гостевой дом и рассказал Лайлу, что их мать все это время знала о насилии над Эриком.

– Я думаю, это раскрытие очередной тайны – мать позволила еще одной плохой вещи произойти с ее детьми. Я полагаю, что тогда братья впервые начали складывать все подсказки и говорить: «Они собираются нас убить. Они хотят избавиться от нас».

В этот момент Лайл предложил сбежать, но Эрик оказался более реалистичным.

– Эрик сказал: «Нет, это не сработает. У отца полно связей», – а у их отца действительно были связи. Они как бы ходили вокруг да около, обсуждая имеющиеся варианты.

Братья знали, что их мать легко находила нужных ей людей. Она отслеживала давнюю любовницу Хосе по выпискам по тратам с кредитных карт и прослушивала телефон Эрика.

– Затем у них состоялся тот разговор в четверг вечером, – вмешалась Лансинг. – Побег они исключили и в итоге на следующий день приняли решение купить оружие. Вы так считаете?

– Да.

– И каков был их уровень тревоги на этом этапе?

– Это крайне необычный шаг для детей, – сказал Конте. – Они решили пойти купить оружие, чтобы защититься от собственных родителей. Это было сделано, я уверен, на фоне высокого уровня возбуждения.

– Был ли элемент замешательства, или Лайл в любой момент точно понимал, что происходит?

– Нет. Я думаю, он постоянно пытался разобраться: «Правильно ли я считываю подсказки? Опасность реальна? Нет, это невозможно. Не может быть». Они поехали в Сан-Диего; один из них считал, что их убьют, а другой утверждал, что это просто невозможно.

Конте отметил, что многие дети – жертвы насилия снова и снова забираются к родителям на колени, надеясь на перемены.

– Лайл, я полагаю, жил с ощущением, что если он просто будет вести себя правильно, то сможет угодить отцу. Несмотря на то что мать раз за разом его в этом разубеждала, он не переставал надеяться. Есть поразительная амбивалентность в вере в то, что родители могут тебя убить. Лайл начал осознавать, что проблема гораздо глобальнее, чем он думал раньше… Когда его брат впервые раскрыл свою тайну, он не подозревал, что сексуальное насилие настолько серьезно.

– И как это повлияло на восприятие Лайлом его отца?

– Это перевернуло его представление о нем. Я думаю, это также усилило его чувство ответственности за защиту брата. Когда Китти сказала им: «В семье все могло бы сложиться иначе, если бы Эрик держал язык за зубами…» – она говорила в прошедшем времени. Это как бы дало понять Лайлу, что все уже решено и существует огромный риск.

– У вас есть основания полагать, что Лайл Менендес мог воспринимать реальность иначе, чем человек за пределами семьи? Что он мог видеть подсказки по-другому и интерпретировать ситуацию иначе? – спросила Джилл Лансинг.

– Да.

– И вы не можете сказать, ошибался ли он в интерпретации из-за своего опыта или же считывал подсказки точнее, чем другие люди, верно?

– Верно, – ответил Конте.