– Тюрьма округа Лос-Анджелес, – ответил Эрик Менендес, когда Лесли Абрамсон спросила о его месте жительства.

Эрик, одетый в голубую рубашку и бордовый галстук с огуречным узором, выглядел моложе своих 22 лет.

Абрамсон сразу перешла к делу:

– Что, по вашему мнению, стало первоначальной причиной того, что вы с братом в итоге застрелили своих родителей?

– Мой рассказ Лайлу о том, что, м-м… – Его лицо покраснело, и он расплакался. – Мой отец… отец насиловал меня.

Эрик понемногу рассказал присяжным, как отец растлил его в шесть лет и продолжал насиловать до момента убийства.

Лица двух женщин из коллегии присяжных Эрика стали пепельно-серыми, когда он описывал насилие.

Хотя Эрик знал, что насилие – это «крайне ненормально», он «не хотел быть униженным». Он сказал: «Я отчасти виноват в том, что никогда его не останавливал. Я позволял ему продолжать… Я считал себя трусом и ненавидел себя за это».

Эрик попытался отказать отцу, когда ему было семнадцать: «Он вошел в комнату, и я сказал нет». Отец «швырнул меня на кровать, взял нож и приставил его к моему горлу».

Эрик мечтал уехать учиться в колледж, возможно, в Принстон вместе с Лайлом. Китти хотела, чтобы он поступил в Калифорнийский университет в Беркли или Брауновский университет. В итоге он выбрал Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, но в середине августа 1989 года Хосе сказал Эрику, что он будет жить дома, а не в общежитии.

«Они отобрали у меня единственную причину жить, поэтому я перестал интересоваться происходящим». Он подумывал о самоубийстве: порезать вены, повеситься или броситься с обрыва, но затем Лайл поссорился с Китти, Эрик узнал про парик брата и решил поделиться с ним своим секретом.

Вечером за четыре дня до убийств, когда Хосе ворвался в комнату Эрика и бросил его на кровать, отец был «злее, чем я когда-либо его видел». На этот раз Эрик боролся и смог вырваться.

Он сбежал вниз и увидел свою мать, которая сказала: «Я всегда знала. Ты думаешь, я идиотка?»

По дороге домой с рыбалки на акул в субботу, 19 августа, Китти сказала ему: «Если бы ты держал рот на замке, в этой семье все было бы по-другому».

Абрамсон спросила, что это значит.

«Дела в семье не ладились, и она собиралась нас убить… Я думал, что они собираются убить Лайла и меня. Это казалось очевидным», – ответил Эрик.

На второй день допроса Абрамсон спросила Эрика о ночи убийств.

«Это было реально жутко… это было ужасно». Комната наполнилась дымом. Его воспоминания были смутными. Когда на него стали давить с подробностями, он ответил: «Я не знаю. Я не знаю. Я просто вошел в комнату. Я просто начал стрелять, и я не знаю… Я не думал об этих вещах. Я не думал о том, где это было… Я просто начал стрелять, я ничего не знаю».

Когда шум прекратился, «факт того, что мама и папа могли быть убиты, казался мне невозможным».

Абрамсон спросила: «Вы думали, что они бессмертны?» Прокуроры запротестовали, и судья сказал Эрику отвечать своими словами.

«Они были настолько могущественными и подавляющими, что я думал, они никогда не исчезнут – никогда не уйдут из моей жизни».

* * *

По словам Эрика, сначала ему льстило особое внимание отца, но только позже он стал осознавать происходящее: «Мне это не нравилось. Я считал это действительно грязным».

Насилие не прекращалось. Хосе переходил к все более и более жестоким формам, колол тело сына иголками и кнопками, тем самым приучая терпеть боль, не издавая ни звука, в противном случае избивал. Когда семья переехала в Калифорнию и Эрику исполнилось 16 лет, сексуальные контакты прекратились на несколько месяцев, но затем возобновились.

В ночь убийств отец приказал Эрику подняться к нему в спальню. «Я думал, он собирается убить меня той ночью. И я думал, что перед этим он снова захочет меня изнасиловать».

Вместо этого разразилась ссора. Лайл закричал на отца: «Ты не тронешь моего младшего брата!» Хосе ответил: «Я делаю со своей семьей то, что хочу. Это не твой младший брат. Это мой сын». Китти смотрела на это «ледяным, жестким взглядом». Эрик помнил свой страх: «Я чувствовал, как у меня скручивает живот».

Когда Хосе и Китти вошли в гостиную и закрыли двери, братья подумали, что у них там есть оружие. «Я думал, я умру… прямо сейчас».

Снаружи братья взяли по ружью – «невероятно большой штуке», – зарядили их патронами и вернулись. В комнате было почти темно. «Все, что я помню, – это стрельба».

Лесли Абрамсон спросила, что он видел перед собой.

«Моих родителей», – ответил он.

* * *

На третий день Эрик рассказал присяжным о своей тяжелой депрессии после смерти родителей. В его голове постоянно стоял образ гостиной, заполненной дымом от выстрелов, которые он не мог забыть. Помимо этого, ему часто мерещилась кровь. «Что угодно могло спровоцировать мои видения. Что угодно напоминало мне об этом, и я видел их в комнате… Мне было очень плохо оттого, что я убил своих родителей… Это чувство вины сбивало меня с толку. Мысли о том, каким человеком я был, разрывали меня на части и причиняли много боли».

Признавшись доктору Озиэлю, «я действительно предал доверие своего брата».

Эрик рассказал, что называл себя «Пострадавшим Человеком»; друзья и родственники слышали, как он это говорит, но не знали, что это значит. Эрик никогда не смел возражать отцу в ответ на его оскорбления.

На четвертый день дачи показаний Эрик пытался объяснить, почему не рассказал своему психотерапевту о насилии. Он не хотел порочить память отца. «Мне было слишком стыдно говорить об этом. Я хотел сохранить это в секрете, похоронить, выбросить в океан, заставить исчезнуть. Я думал, что убил прекрасных людей… и в тот момент я любил их больше, чем когда-либо».

* * *

На перекрестном допросе Лестер Курияма допрашивал Эрика о подробностях сцены убийства.

– Вы застали родителей врасплох, когда они смотрели телевизор, и расстреливали их до тех пор, пока ваши ружья не опустели от патронов, верно?

– Нет, сэр, – сказал Эрик. Телевизор был включен, но родители его не смотрели. Когда братья вломились в комнату, Эрик думал, что родители стоят.

– Я израсходовал все патроны, в основном стреляя в маму.

Затем он услышал что-то такое, что «поставило меня в ступор. Я бы назвал это стоном, потому что она умирала».

– Вы были так напуганы, что пошли к своей машине, где у вас были патроны в коробке, и отдали эти патроны своему брату? – жестко спросил Курияма.

Эрик сказал, что «рылся в поисках патронов» и передал один Лайлу.

– Я знал, что он вернется в комнату. Я знал, что это произойдет.

– Вы просто инстинктивно чувствовали, что брат вернется, чтобы убить мать?

– Да.

Курияма заметил, что для стрельбы наугад братья были «смертельно точны». В Хосе попало шесть пуль, а в Китти – около 10.

– Господин Менендес, неточными были только два выстрела.

– По-видимому, да.

Курияма настаивал на более подробной информации о покупке ружей.

Эрик дал показания, что перед покупкой ружей в магазине спортивных товаров Big-5 в Сан-Диего они заходили в такой же магазин в Санта-Монике. Чтобы воссоздать происходившее там, Курияма задал десятки вопросов, в том числе о стеклянной витрине с пистолетами.

– По-моему, это была витрина с двумя полками… Сверху были пистолеты – это то, что я помню, – сказал Эрик. – Я особенно запомнил те, у которых не было барабана.

Он также вспомнил, что пневматические и травматические пистолеты были «справа… настоящие были ближе к центру, где я находился». Эрик выбрал пистолет, но не помнил ни калибр, ни цвет. Затем братья узнали, что в штате действует 15-дневный период ожидания для покупки пистолетов, поэтому ушли без покупки.

– Теперь вы говорите правду обо всем в этом деле, да?

– Я стараюсь говорить правду, насколько могу, – ответил Эрик.

– Хотя вы лгали в прошлом, сейчас вы говорите правду, верно?

– Да.

– Вы действительно ходили в магазин Big-5 в Санта-Монике утром 18 августа, чтобы купить пистолеты?

– Определенно. Без всяких сомнений. Так и было.

Затем заместитель окружного прокурора спокойно сообщил свидетелю, что магазины Big-5 прекратили продажу пистолетов за три года до прихода туда братьев.

Эрик пробормотал:

– Но, мистер Курияма, там были пистолеты, и мы их смотрели…

Курияма театрально позволил ему «оправдываться».

* * *

На шестой день дачи показаний заместитель окружного прокурора продолжил свои нападки. Эрик настаивал, что он ходил в оружейный магазин в Санта-Монике, но признал, что это мог быть не Big-5. Курияма настаивал на более подробной информации об убийствах.

– Мистер Менендес, когда вы стреляли в свою мать, она просто стояла перед вами и принимала все выстрелы?

– Я не знаю.

– Вы понятия не имеете, что она делала?

– Я ее не видел. Начав стрелять, я уже никого не видел.

– Как это возможно?

– Думаю, потому, что в комнате было темно и шумно и там было много выстрелов. И, думаю, потому, что я не хочу вспоминать.

* * *

– Мистер Менендес, вы говорите, что подвергались сексуальному насилию на протяжении двенадцати лет, верно? Таковы ваши показания? – спросил Курияма на следующий день.

– Да, именно это и произошло.

– Это продолжалось до ваших девятнадцати лет?

– До смерти моего отца.

– Есть ли свидетели этого насилия?

– Бывал ли кто-то в комнате в этот момент? – уточнил Эрик.

– Да, – ответил Курияма.

– Нет.

– Выходит, единственный человек, который мог бы отрицать или оспаривать ваши заявления, – это ваш отец, верно?

– Мои мать и отец.

– И они оба мертвы, верно?

– Да.

На вопрос, убили ли они Китти, чтобы она не свидетельствовала против них, он ответил:

– Я сомневаюсь, что она свидетельствовала бы против нас. Думаю, она вполне могла бы убить нас и покончить с собой. Просто отравить всех.

Курияма зацепился за эту фразу.

– Вы хотели убить свою мать, не так ли? Так же сильно, как хотели убить отца?

– Я не думал о разнице. Я думал только о том, что они собирались убить нас, но мы сделали это первыми.

Через два дня Курияма сказал:

– Вы дали показания, сэр, что ваша мать собиралась убить вас той ночью?

– Да.

– Вы в этом убеждены, верно?

– Ну, если бы я знал, что они закрылись в гостиной без оружия, я бы не пошел туда. Я по сей день не знаю, в чем я убежден.