– Вы хотите, чтобы присяжные оправдали вас, не так ли?

– Я хотел бы вернуться домой и начать жизнь заново.

В первый день перекрестного допроса Лайла Пэм Бозанич неоднократно подвергала сомнениям достоверность его показаний, заставляя признать предыдущую ложь детективам, прокурорам и репортерам. На протяжении атаки Лайл оставался спокойным и уверенным. Слегка хриплым голосом он признал, что присяжные могут не поверить, что сейчас он говорит правду.

Оспаривая показания Лайла о насилии, Бозанич спросила:

– Могу ли я спросить или сказать вам что-то такое, что заставит вас признать ваши показания не соответствующими действительности?

– Мои показания правдивы, – ответил Лайл.

Бозанич напомнила присяжным, что именно обвиняемый несет ответственность за убийство «двух людей, которые могли бы прийти и сказать, что это не так».

Лайл сказал, что они с Эриком были в ужасе и считали свои возможности ограниченными.

– Никто в нашей семье не мог противостоять отцу. Я не хотел обращаться в полицию. Я не хотел убегать.

Лайл процитировал девиз Хосе: «Лги, обманывай, кради, но побеждай». Его показания правдивы, потому что «мы приняли решение рассказать все – и плохое, и хорошее. Да, я лгал, но надеюсь, что люди смогут меня понять».

– Почему вы продолжали лгать о своей причастности к преступлению?

– Я не хотел сесть в тюрьму и не хотел, чтобы туда попал мой брат.

– Все почти сошло вам с рук, так ведь?

– Вы так считаете и смеетесь над нами. Но наша с братом жизнь была очень несчастной в течение полугода перед арестом и, очевидно, не стала лучше после него. Сейчас все тоже плохо. И по-настоящему хорошо никогда не было, – сказал он с нарастающими эмоциями в голосе. – В некотором смысле арест стал облегчением, как и все последующие изменения. Я не знаю, что будет в конце суда. Мы можем отправиться в тюрьму – это очень вероятно. Но, знаете, из этого вышло и кое-что хорошее.

Лайл Менендес отражал вопросы Бозанич, как удары в теннисе.

Приступы ярости Китти оставляли его «в замешательстве», но он настаивал на том, что любил свою мать.

– Когда вы приставили ружье к ее левой щеке и нажали на спусковой крючок, это тоже была любовь?

– Да.

– Это ваш акт любви, мистер Менендес?

– Это было смятение. Страх.

– Что, по вашему мнению, она собиралась сделать с вами?

– В тот момент я не думал ни о чем конкретном. Я просто реагировал… что-то, что я увидел или услышал, вывело меня из себя, и я испугался и выбежал.

– Вы боялись, что она выживет, не так ли?

– Нет. Дело не в том, что она могла выжить. Это был просто страх, что все рушится, а я по-настоящему не контролирую ситуацию.

– Вы чувствовали, как ствол касается чего-то мягкого, двигающегося? Тогда вы нажали на курок?

Лайл закрыл рот кулаком и покачал головой в знак отрицания. Бозанич спросила: если он действительно любил Китти, почему не вызвал скорую помощь после стрельбы?

– Я думал о том, что мы умрем. Это словно режим выживания… Я ожидал, что в нас будут стрелять.

Что касается Хосе, Лайл сказал, что он отчаянно хотел быть частью жизни своего отца, но «вообще не противостоял» ему.

– Когда у вас оказалось ружье, вы прекрасно с ним справились, – резко заметила Бозанич.

– Мы боялись… Мы не знали, что происходит. Мы думали, что они собираются нас убить.

Он тихо добавил:

– Я никогда не испытывал к нему неуважения, за исключением одного случая.

* * *

В течение дня Бозанич позволяла свидетелю подробно отвечать на вопросы, за что впоследствии ее подвергли критике. Лайлу никогда не приходило в голову просто «уйти», потому что его жизнь шла неплохо.

– Вы много раз говорили, что я мог просто сказать отцу, чтобы он отстал… Но я хотел быть частью его жизни. Я чувствовал, что нуждаюсь в нем, чтобы двигаться дальше, – сказал он. – Мы были семьей. Меня так воспитывали, и я просто не мог уйти. Это не так просто.

– Значит, вам нравилась ваша жизнь, – саркастически заметила Бозанич.

– В то время мне казалось, что она идет лучше, чем в предыдущие годы.

Присяжные снова слушали всхлипы Лайла и крики его брата на записи 911, где они сообщают об убийствах.

– Мистер Менендес, на этой записи вы довольно сильно плачете, – сказал прокурор.

– Да.

– В то же время, когда вы плачете, вы лжете, не так ли?

– М-м… да.

Лайл признал и другую ложь: он не рассказывал родственникам о насилии или убийствах. Он не сообщил полиции о насилии, потому что «не думал, что они поймут. Мы только что застрелили своих родителей и, независимо от причины, сели бы в тюрьму. Наша жизнь была бы разрушена».

После стрельбы они с Эриком ожидали приезда полиции.

– Когда полиция так и не приехала, мы с братом решили, что хотим скрыть произошедшее. Мы только что застрелили наших родителей и не хотели попасть в тюрьму.

– Вы хотели избежать наказания, верно?

Лайл не ответил утвердительно. Вместо этого он повторил, что они с Эриком пытались скрыть свою вину, потому что не хотели рассказывать никому о насилии и сомневались, что кто-то им поверит. Он описал Китти как «совершенно непредсказуемую» женщину, за исключением того, что «она была последовательна в своей ненависти и обиде» по отношению к нему.

– Кажется невероятным, что мой отец мог решить избавиться от своих сыновей… но именно так мы и считали. Он хотел убить меня, чтобы сохранить то, что построил для себя.

– Вы были самым важным творением своего отца?

– М-м, думаю, да.

– Вы носили его фамилию?

– Да.

– Вы были Менендесом?

– Да.

– И вы действительно считали, что отец собирается вас убить?

– Да, мэм.

В тот вечер комментаторы Court TV подвели итог дня как победу стороны защиты.

* * *

На второй день перекрестного допроса Бозанич сосредоточилась на расточительности братьев.

– Я был в подавленном состоянии и депрессии, бродил от магазина к магазину, – сказал Лайл.

– Так вы решили, что восемнадцатикаратные золотые часы «Ролекс» отлично подойдут к вашему похоронному костюму, верно?

– Нет, это не так. Я действительно почти не думал о деньгах. Я всегда спонтанно покупал вещи. Это была просто очередная покупка.

– То есть вы убили своих родителей и начали тратить их деньги, так?

– Ну, такова последовательность моих действий, но я не думаю, что подобное описание создает им правильный контекст.

Бозанич расставляла ловушки, и Лайл в них попадал. Лайл сказал, что после стрельбы он чувствовал себя «оцепеневшим и изможденным, очень-очень шокированным». Он вспомнил «разбивающееся стекло» и «оглушительные звуки», а также то, что он «стрелял столько раз, сколько мог». Но при этом признал, что не забыл собрать все гильзы от дробовиков.

Лайл рассказал больше о напряженности, которая нарастала в те выходные.

– Закрытые двери стали последней каплей, из-за которой я полностью оцепенел и запаниковал, осознав, что это происходит… Я думал, что они вооружены… Я думал, что они собираются нас убить. Я думал, что они спланировали это заранее.

– Это действительно то, что произошло, мистер Менендес?

– Это действительно то, что произошло.

Бозанич с недоверием отнеслась к тому, что братья смогли сделать все остановки, о которых они заявляли, за 67 минут между стрельбой около десяти вечера и звонком Перри Берману в 23:07. «Я не хотел получить штраф, но ехал быстро», – сказал Лайл. Он признал, что никогда не искал в доме оружие, которое, как он полагал, было у его родителей. Он думал, что у Китти был пистолет с глушителем, который мог принадлежать одному из знакомых отца из преступного мира. Покупка ружей в Сан-Диего не была частью плана убийства – они сделали это для самообороны. Их единственной заботой было выживание.

* * *

На третий день стресс от перекрестного допроса Бозанич отразился на Лайле. Он часто сутулился на своем стуле и громко вздыхал. Его ответы казались более спонтанными и менее заученными, возможно даже более откровенными.

Бозанич требовала больше подробностей о ночи убийств.

– Я действительно плохо помню свои действия… Я помню, как вбежал в комнату. Помню какие-то очень смутные вещи и как все закончилось.

Бозанич показала ему фотографию кофейного столика в гостиной и указала на предметы на нем: стакан, тарелка с ложкой, аудиокассета Майкла Джексона, зажигалка и несколько бумаг из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

– Что на этом кофейном столике угрожало вам?

– Ничего.

– Отец не угрожал вам? У него не было оружия? Он не делал ничего необычного?

– Ну, он закрыл двери.

– И это было последней каплей?

– Это было последней каплей. Это последнее воспоминание перед тем, как я запаниковал.

Бозанич, резко взмахнув рукой, нанесла следующий удар:

– Вы вошли в ту комнату и начали стрелять, даже не зная, что делают ваши родители, не так ли?

– Да. Мы были в панике… Я просто помню, как зашел, было темно… кто-то подходил ко мне справа, как тень.

После этого Лайл начал стрелять наугад.

Бозанич спросила, поднимался ли Хосе.

– Он не поднимался. Он стоял. Я просто продолжал стрелять. Я не уверен, в какой момент понял, что человек справа от меня – моя мать.

Лайл сказал, что помнит, как приставил ружье 12-го калибра к затылку Хосе и нажал на спусковой крючок.

– Он сидел или стоял?

– Наверное, я был над ним. Потому что я был немного сбоку от дивана… Я не приставлял его к голове намеренно… Это был просто порыв.

– Где была ваша мать, когда вы подошли к зоне за диваном, непреднамеренно приставили оружие к голове вашего отца и нажали на спусковой крючок?

– В моем сознании она как будто ползла сбоку от кофейного столика.

Бозанич набросилась на него, повышая голос. В зале суда послышался шепот.

– Вы сказали, что ваша мать ползла. Вы думали, что она в таком положении собирается сделать с вами что-то плохое?

– Нет, я думал о том, что мы все еще в опасности.

Вид того, как она ползет мимо кофейного столика, заставил его «впасть в панику и выбежать из комнаты».

– Когда я вышел на улицу перезарядить оружие, я был сбит с толку, и напуган, и даже не думал о том, что это мои родители. Я думал: «Опасность!» – и просто действовал на автомате.

Когда он вернулся, комната была «наполнена дымом. Видно было совсем плохо. Я едва мог различить очертания мебели, испугался и побежал обратно».

– И тогда вы нажали на спусковой крючок?

Лайл глубоко вздохнул.

– Да.

* * *

Подходя к трибуне на девятый и последний день своего свидетельства, Лайл с улыбкой кивнул присяжным. Никто ему не ответил.

На повторном допросе Джилл Лансинг предоставила Лайлу еще одну возможность описать свою домашнюю жизнь. Она была «очень непредсказуемой», и дома «было мало нормального общения». Братья научились считывать мимику, поведенческие реакции, интонации и позы тела, которые сигнализировали о надвигающемся наказании или насилии.

– Мой отец контролировал людей с помощью жестов. Но это было не все… можно было считать его настроение по тому, что он делал: переодевался ли в теннисную форму сразу, или оставался в деловом костюме, или просто проходил и садился смотреть телевизор… Я так сильно хотел его одобрения, что даже простые покачивания головой заставляли мое сердце замирать.

Лансинг спросила, были ли его дорогие теннисные уроки и частные школы частью «всего, чего мог бы пожелать любой ребенок».

Лайл ответил, что ему не хватало «эмоциональных вещей», а также «времени поиграть с друзьями и просто делать то, что делают другие дети… Я просто старался изо всех сил».

– Исходя из всего того, что вы знали о родителях, вы посчитали, что на той последней неделе они собираются вас убить?

– Да, мы так считали, – сказал Лайл.

Бозанич, быстро отреагировав, с яростью вернулась для перекрестного допроса.

– Мистер Менендес, какой жест ваш отец показал вам перед тем, как вы приставили пистолет к затылку и нажали на спусковой крючок?

– Он не показывал мне ничего.

– А какой сигнал подавала ваша мать, когда ползла мимо кофейного столика перед тем, как вы вышли и перезарядили ружье?

– Никакой… Я просто был напуган в тот момент.

Затем Лансинг спросила:

– Вы считали эти сигналы опасности до того, как вошли в комнату?

– Да.

В финальной атаке Бозанич спросила Лайла:

– И сегодня вы здесь свидетельствуете, что убили своих родителей не ради денег, так?

– Определенно нет.

Каждый день дачи показаний Лайл носил в кармане письмо от одной из жертв насилия, в котором говорилось, что в детстве этому человеку никто не верил.